Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Пять недель в Кокане (1870). 1/5
Val
rus_turk
Д. Н. Долгоруков. Пять недель в Кокане // Русский вестник, 1871, № 1.

Другие части: [2], [3], [4], [5].

Приводя в порядок мои путевые заметки, записанные во время путешествия по нашим новоприобретенным среднеазийским владениям и Коканскому ханству, — я решаюсь говорить только о последнем. Описывать Русский Туркестан я не нахожу для себя возможным. Я путешествовал по делам, и во всех наших туркестанских городах останавливался очень мало; в одном Ташкенте пробыл я довольно долго, особенно на возвратном пути; но все почти время было посвящено хлопотам по делам, и хлопотам не всегда приятным. При таковых условиях передавать свои впечатления не считаю удобным. Я нисколько этим не хочу сказать, чтоб имел повод жаловаться на наши туркестанские власти. Избави Бог. Напротив, в Ходженте, Самарканде и даже в Ташкенте я получил отчасти радушный прием, и потому скорее мог бы сказать много хорошего. Но тут другая опасность: мои слова могли бы быть сочтены за лесть начальству, от которого зависело предприятие, подвинувшее меня на такое дальнее путешествие. Ограничусь описанием моих впечатлений в Кокане, кратко упомянув о путешествии из Оренбурга до границы ханства.

Выехав из Оренбурга 12-го апреля истекшего года, в самый день Пасхи, вечером, мы благополучно прибыли в Ташкент 30-го апреля, еще засветло, следственно, в восемнадцать суток, даже менее. Мы два раза ночевали на дороге. Нас предупреждали, что весной надо употребить по крайней мере двадцать пять суток, чтобы сделать те две тысячи верст, которые отделяют Оренбург от Ташкента. Курьеры ездят в три недели, утверждали люди знающие. Вообще, в России нам наговорили разных ужасов о дороге: попадаются-де станции, где ни людей, ни лошадей, ни помещения никакого нет; приходится сидеть в степи по двое и более суток одному в тарантасе и ожидать, не проедет ли кто; если же и есть-де лошади, то дикие, из которых иная никогда не была в запряжке, хомутов большею частью на станциях нет, лошадей привязывают хвостами, они бьют всегда с места; а в Каракуме положительная опасность; хивинские киргизы грабят караваны и проезжающих, и знаете, что делают с пленными? Разрезают им подошвы и в рану набивают рубленый конский волос. Одним словом, страсти. Чем более слушали мы людей знающих, тем более становилось неспокойно на душе, и Киргизская степь начинала принимать в воображении самый грустный колорит.

В Петербурге, напротив, мы получили весьма утешительные сведения, особенно из официальных источников. В Почтовом департаменте нам сообщили, что деньги на устройство станционных домов по всему тракту разрешены и уже давно отпущены; торги на содержание почтовых лошадей должны быть уже сделаны; почтовая гоньба в совершенном порядке, и на проезд почты из Оренбурга в Ташкент и обратно утвержден срок времени в девять дней, два часа и тридцать пять минут в один конец.


Почтовая гоньба в Туркестанском крае

На деле, полученные нами сведения оказались не вполне справедливыми. Между Орском и Джулюсом, первой станцией Туркестанского генерал-губернаторства, станционные дома или не существуют, или в развалинах, смотрителей нет, — торги на содержание почтовых лошадей были сделаны, но не были утверждены; отсюда беспорядки и неприятности чуть не на каждой станции. Дело в том, как нам объяснили, что почт-содержатели, по причине несостоявшихся торгов, имели бы полное право удалиться, и продолжают возить почту и проезжающих только из уважения к своему ближайшему начальству. Замечательно, что беcпорядок станций в Тургайской области, встреченный мною в апреле месяце, был совершенно в том же положении и в конце июля, когда я возвращался из Ташкента. Прямого почтового сообщения между Оренбургом и Ташкентом не существует, хотя из Ташкента почта ходит до Форта № 1-й; а из Оренбурга до Уральского укрепления; но между этими двумя пунктами, то есть между Уральским укреплением и Фортом № 1-й, на расстоянии 342 верст, перервано всякое почтовое сообщение; курьеры и все проезжающие, даже высокопоставленные, продолжают, однако, ездить этим трактом. Не менее замечательно, что до сих пор почта из наших среднеазийских владений ходит чрез Сибирь, то есть на Омск, Екатеринбург, Пермь и т. д. Это на 1800 верст далее, чем чрез Оренбург. Этим путем письма из Москвы достигают Ташкента при благоприятных обстоятельствах в месяц. Говорят, это прекращение прямых почтовых сообщений основано на опасении грабежей в Каракуме; но позволю себе заметить, что в опасных местах почту может сопровождать конвой, и, наконец, прежде, когда Ташкент принадлежал к Оренбургскому генерал-губернаторству, почта ходила постоянно чрез этот опасный Каракум, и не было ни одного случая ее ограбления. Надо надеяться, что это недоразумение когда-нибудь кончится; покаместь оно приносит громадный вред нашей торговле.

В Туркестанском генерал-губернаторстве, особенно начиная от Казалы (Форт № 1-й), всюду станционные дома, везде смотрители и, за несколькими малыми исключениями, такой порядок, как на любой почтовой дороге в России. Всего удивительнее, что всюду расстояние между станциями вымерено, чего до сих пор еще не успели сделать в Киргизской степи Оренбургского ведомства, хотя она нам принадлежит более столетия, а местность, например, около Самарканда всего два года.


Почтовая гоньба в Туркестанском крае

Ужасов особенных мы не видали, но лошади нас били не раз, случалось также, что пристяжных привязывали хвостами к валькам, приходилось сидеть по нескольку часов в речках, ездить на верблюдах, не стану, впрочем, распространяться о всех дорожных приключениях. Путь новый, длинный, и на расстоянии 2.000 верст всего насмотришься и натерпишься. Могу сказать, что это крайне неприятное путешествие, а между тем оно бы могло быть значительно облегчено. По всему тракту от Орска до Ташкента полагается двенадцать лошадей на каждой станции, нет никакого основания ожидать, чтоб это количество было увеличено, тем более что на некоторых станциях с трудом, и с весьма большим, можно прокормить и эти четыре тройки. Между тем движение проезжающих с каждым годом усиливается; и часто главная задержка на пути есть недостаток лошадей, особенно если проезжает сколько-нибудь значительный чиновник или курьер в тяжелом экипаже, о проезде которого заблаговременно дается знать. Тогда случается проводить целые дни на какой-либо станции, в степи, где часто нет даже и воды, годной для питья. Если не встретится такого несчастия по дороге и обстоятельства вполне благоприятствуют, то и тогда на каждой станции приходится сидеть по крайней мере по часу. Лошади в Киргизской степи круглый год на подножном корму, и очень часто пасутся в 8 и даже 10 верстах от станции. Как только приезжаешь, отправляется ямщик пешком, весьма редко верхом, в табун ловить лошадей, и покаместь их приведут, иной раз приходится два или три часа терять совершенно даром. Это затруднение было бы очень легко отстранить, если бы предписано было, чтоб очередная тройка находилась на станции или в близком от нее расстоянии. Всего бы лучше было устроить почтовые тарантасы, которые в определенные сроки возили бы почту, и вместе пассажиров. Это было бы тем необходимее, что телег перекладных на станциях почти нет. Купцы и купеческие приказчики, которым время дорого и которые большею частью ездят одни, я уверен, воспользуются все почтовыми тарантасами; чиновники отправляющиеся с семействами, будут одни ездить на почтовых. Мне кажется, устройство таких почтовых экипажей не представляет никакого затруднения и обещает казне даже выгоды; во всяком случае, оно облегчит почт-содержателей всего тракта, которым заведение телег и их ремонт обходится в степи чрезвычайно дорого. [Оренбургский купец А. И. Беспалов содержит почтовые тарантасы, которые ходят от Орска чрез Оренбург в Самару и обратно, без всякой помощи от казны, и находит выгоду. На первое время от Орска до Ташкента нет надежды, чтобы частое лицо рискнуло взяться за такое предприятие; но почтовое ведомство ничем не рискует, так как перевоз корреспонденции один оплатит все расходы].


Почтовая гоньба в Туркестанском крае


Ничего не может быть грустнее Киргизской степи. На всем расстоянии от Орска до города Туркестана это оплошная, безлюдная, пустынная степь. От Форта № 2-й до Джюлека попадаются густозасевшие кусты саксаула, колючки и джюнгаза, иногда довольно рослые, а под Перовском даже несколько деревьев пахучей джидды и тала; но вообще это безлесная и повсюду пустынная степь, однообразие которой изредка нарушается караваном задумчиво и лениво ступающих верблюдов или виднеющимися издали юртами киргизов, а всего более мазанками, то есть киргизскими гробницами, которые всегда расположены на вершине холмов. От Туркестана и особенно Чимкента местность становится оживленнее, населеннее; начинают попадаться поля, засеянные пшеницей, клевером и ячменем, целые деревни оседлых сартов, и наконец под самым Ташкентом едешь довольно долго между роскошными садами, огороженными высокими стенами из глины. Вообще, в России, и особенно в Западной Европе, со словом «степь» соединяется идея о совершенно плоской местности. Не такова Киргизская степь. Она весьма часто холмиста, и во многих местах ее пересекают по разным направлениям довольно большие цепи гор. Ближе к Ташкенту, начиная от Туркестана, слева от дороги, горы принимают все более и более почтенные размеры.


Почтовая гоньба в Туркестанском крае

В восьми ила девяти верстах от Ташкента, по дороге в Ходжент, любопытная переправа через быстрый Чирчик, который тут протекает несколькими рукавами. Переправа производится на арбах, на которых усаживаются пассажиры и размещается вся кладь; тарантасы же и телеги перевозят пустыми, так как вода весной и летом довольно высока, и выше наших европейских колес. Одна лошадь тащит тяжелую арбу по каменистому дну реки без всякого труда, несмотря на чрезвычайную быстроту и силу воды; в тарантас же наш, несмотря на то, что он был пуст и запряжен тройкой, припрягли двух верховых, которые со стороны течения придерживали экипаж веревками. При всем этом дело не обошлось без криков, до которых сарты, кажется, большие охотники. Несколько далее другая переправа через речку Ангрен, который менее глубок и быстр, чем Чирчик, но зато еще шире его. После Ангрена, местность становится снова пустынною, но ей придают много красоты высокие каменистые горы, которые тянутся слева от дороги.


Цитадель Ходжента


Мавзолей шейха Муслихиддина в Ходженте


Ходжент. Базарная площадь

Ходжент, по-моему, после Самарканда самый красивый город из всех виденных мною в Туркестанском крае. Он расположен на самом берегу Сырдарьи, и весь в садах; с боку, на крутом утесе лепится цитадель; у подножия ее — церковь, госпиталь, казармы; по фасаду последних двух зданий тянется на берегу реки аллея тутовых деревьев. Через реку высокие, каменистые горы, без малейшего признака растительности, чрезвычайно эффектны по разнообразию и изменчивости красок и оттенков, которыми они одеваются в продолжении дня и особенно на закате солнца.


Православная церковь в Ходженте


Ходжент. Часть города Мазар-Хаджи-Баба


Ходжент. Русская слободка

Пробыв около полутора суток в Ходженте, мы его оставили в субботу вечером, 9-го мая сего года, в 11 часов.

Приходилось отведать чисто азиатского способа путешествия: пожитки наши мы отправили на двух арбах, а сами двинулись вслед верхом. По совету наших ходжентских знакомых, мы решились ехать ночью, чтоб избегнуть жары.


Кокандская арба. Зеравшанский округ

До первого коканского селения считают 35 верст, но я уверен, что их более сорока. Только в шестом часу утра добрались мы до этого желанного Каракше-Кум [Каракчикум. — rus_turk.], где по обещанию коканского посланника в Ташкенте, почтенного Мурзы-Хакима, нас должен был ожидать проводник. Действительность превзошла наши ожидания. Вместо одного скромного проводника, оказалось целых три. Это были джигиты мехтара (так называется министр финансов или, скорее, главный таможенный начальник в Кокане), присланные, чтобы проводить нас до Кокана. Только мы слезли с лошадей, нас тотчас проводили в караван-сарай, вернее сказать, в сад караван-сарая. На обширной площадке, окруженной высокими деревьями, около небольшого пруда, были разостланы ковры и войлоки. С истинным наслаждением, весьма понятным после свыше шестичасовой верховой езды, расположились мы на коврах, с намерением напиться чаю и потом отдохнуть. Не тут-то было: пришлось вести беседу. Присланные джигиты разложили пред нами на подносах всякие сласти: сахар, леденец, изюм, сухой урюк (абрикос), орехи, фисташки и целую груду пшеничных плоских лепешек, заменяющих хлеб в Средней Азии и во всей Киргизской степи. «Угощение мехтара», — приговаривали они все, и убедительно просили хоть отведать. Такой лестный прием, хотя не совсем своевременный, заставил меня усумниться, точно ли меня ждали они, и я поручил нашему переводчику объясниться с любезными коканскими чиновниками. Оказалось, что действительно я виновник торжества. Рекомендация Мурзы-Хакима была одна причиной всех любезностей. После сластей подали чай, которому мы несказанно обрадовались. При этом все три джигита, а с ними и местный таможенный начальник, седой старик с весьма бойкими манерами, уселись на корточках пред нами и принялись услаждать нашу усталость крайне любезным разговором, который не мог нас заставить забыть бессонную ночь, проведенную в седле. Я решился попросить все общество удалиться, так как мы намеревались уснуть. Таможенный начальник убедительно просил немного подождать, уверял, что сейчас будет готов суп с курицей; но я узнал уже по опыту, что сартский «хазыр» и русский «сейчас» одинаково длинны, притом тотчас после чаю, рано утром, есть суп, даже с курицей, не казалось мне достаточною причиной, чтобы отдалить время отдыха, в котором мы чувствовали настоятельную необходимость.

От Каракше-Кум до Кан-Вадама [Канибадам. — rus_turk.], следующей станции, считается четыре таша, то есть 32 версты. Коканский таш равен 12.000 шагам, или восьми верстам. Мне опять показалось, что их в действительности гораздо более. Выехали мы в половине двенадцатого и приехали на место в 6 часов, ехали мы безостановочно и некоторую часть перегона сделали на рысях. Таши, как нам говорили, были измерены очень давно. Весьма легко может быть, что при этом и не совсем верно. [Таш значит собственно камень. На расстоянии восьми верст, при измерении, ставились камни, которые теперь почти совершенно исчезли на этой дороге. Я видел только один].

Дорога от Каракше-Кум сначала пролегает по отлично возделанным полям, на которых ячмень и пшеница совершенно выколосились. Клевер был еще выше ташкентского. Все русские в Ташкенте называют это растение клевером (по-кокански юнгуручка), хотя он мало похож на то, что называется этим именем в России и в Европе. Лист похож, но растение достигает иногда более аршина высоты и имеет лиловые цветы. Его косят до трех раз, иногда и более, в продолжение лета, связывают в снопы, и в этом виде продают на базарах на корм лошадей. В Кокане за 25 снопов платили мы по кокану, то есть по 20 коп.; но туземцы нам говорили, что это чрезвычайно высокая цена. Кстати сказать, о том, как на дороге кормят лошадей. Их не расседлывают во всю дорогу, и в продолжение дня, как бы ни был тяжел и велик переход, — им кроме клевера ничего не дают. Только к вечеру, скорее, к ночи, часа два или более после приезда, задают им ячменю, не более десяти фунтов на лошадь, поят же большею частью на ходу, во время пути.

Проехав верст десять полями, мы выехали в безлесную и бесплодную степь, которая направо замыкалась цепью высоких гор; дорога идет вдоль Сырдарьи, отдаляясь от нее вправо. Ближе к реке и по течению впадающих в нее горных ручьев — роскошная растительность, поля, сады, деревни; между этими оазисами пустыня, кое-где покрытая тощею и жесткою травой. Вообще, в Средней Азии растительность возможна только там, где проведены водопроводные канавы (или, как их здесь называют, арыки), орошающие землю. Без орошения не только поля, но никакие деревья не могут существовать под жгучим солнцем Центральной Азии. Засох арык, и вместо роскошного сада в один год делается пустынная степь. Коканское ханство, в настоящих своих границах, занимает долину верховья Сырдарьи, долину сначала весьма широкую, но которая к востоку постепенно суживается и поднимается между двумя цепями гор, которые, по-моему, отроги Тянь-Шанского хребта. Сама Сырдарья могла бы служить очень легко для орошения, так как падение ее, судя по течению, весьма большое; но ею на сей предмет, сколько я мог узнать, пользуются только при самом ее начале, и то из нее, как я слышал, выходят всего два арыка; в общем, она служит только главным стоком водопроводных канав ханства. Орошение исключительно производится горными ручьями, впадающими в Сырдарью. При самом их выходе с гор, эти ручьи заключаются плотинами в большие арыки, из которых вода распределяется потом, посредством все уменьшающихся в размере канав, по полям. Несмотря на такое ограниченное пользование природными средствами, существующая система арыков, следовательно и орошения, свидетельствует, в некоторой степени, о предприимчивости и трудолюбии жителей; впрочем, не одно трудолюбие необходимо для проведения этих живительных артерий, тут требовалась немалая доля соображения, даже знания. Нынешний хан строит уже два года, к северо-востоку от Кокана, большой арык, который должен быть окончен в нынешнем году. На нем, нас уверяли, работают до десяти тысяч человек. Цифра, пожалуй, и преувеличенная, но главное то, что с проведением этого нового арыка несколько тысяч десятин сделаются способными к хлебопашеству, а следовательно и к заселению.

Мы не более одного таша ехали степью, и повернули к Сырдарье. Снова дорога пошла извиваться между полями, окаймленными по межникам фруктовыми деревьями, тутом и тополями. Поминутно приходилось переходить чрез крупные и мелкие арыки, по которым струилась мутная вода. Хотя мы ехали по большой арбенной дороге, но только на больших арыках встречали мы мосты; на мелких же только посредине бывали перекладины в пол-аршина ширины. Таковые перекладины совершенно достаточны для прохода двухколесных арб. Арбы запряжены всегда в одну лошадь, только для нее и требуется мосток, а для громадных и редко вполне круглых колес арбы все канавы нипочем.

В Кан-Вадаме нас ожидал такой же почетный прием, как и в Каракше-Куме. На этот раз было двойное угощение: от сопровождавших нас джигитов и от хозяина дома, в котором мы остановились; последнее, начавшееся с обычных сластей, окончилось пилавом с бараньею колбасой. Особенно конфузило нас то, что, несмотря на все наши просьбы, убеждения и старания, ни за что не брали с нас денег. Таможенный начальник Каракше-Кума, уехавший также с нами и знавший несколько слов по-русски, дополнил отказ в приеме денег, переданный нам нашим переводчиком, словами: «Гость, хороший человек, хан очень любит». Оказалось, что мы находились на полном содержании его высокостепенства, хана коканского Худояра. Приходилось подчиняться сему не совсем приятному положению.

Дом, в котором мы остановились, или, лучше сказать, двор имел на одной своей стороне обширную, крытую террасу, на которой мы и расположилась: в одном углу мы, посередине джигиты и с ними какие-то местные жители, далее наши люди. На дворе были привязаны наши лошади, треть которых были жеребцы, и потому постоянное ржание, топот, беспорядки, а потом крики людей, вводивших порядок между ними; затем тишина, но не надолго. Стемнело, мелкий дождик лениво накрапывал, то и дело переставая; было тихо и темно. На террасе зажгли свечи, которые ярко освещали только соседние группы сидящих и лежащих, оставляя в темноте большую часть здания; громадный самовар шумел непрестанно, благодаря стараниям двух рабочих, коканцев, которые безотлучно сидели на корточках возле него; посредине двора протекал небольшой арык, и в нем неугомонно трещали лягушки. Все вместе составляло довольно оригинальную картину. Лежа на ковре и смотря на группу джигитов и с ними сидевших коканцев, я вполне убедился в справедливости того, что говорит Пашино о сартах в своей книге «Русский Туркестан в 1866 году». Он совершенно прав и относительно коканцев, которых, впрочем, также называют сартами. Они выпивают баснословное количество чаю, и при этом им совершенно все равно, с сахаром или без сахару, крепок ли чай или слаб; чаепитие продолжается безостановочно целые вечера, с дополнением нескончаемых разговоров. Вообще, в Средней Азии пьют зеленый чай, так же и в Кокане, где он приготовляется в высоких медных чайниках весьма красивой формы, и потом разливается в круглые фарфоровые китайские чашки. Большею частью каждый имеет свою чашку, и она ему служит для всего.


Угощение чаем

Пилав, который ели джигиты и их знакомые, был только небольшою остановкой в чаепитии, которое, по окончании его, снова продолжалось вместе с разговорами, и я заснул, не видав ему конца. Способ есть пилав довольно оригинален, и надо заметить, что он одинаково употребляется всеми классами жителей не только Кокана, но и всей Центральной Азии. Пилав — это вареный рис, приправленный бараньим жиром, луком и рубленою морковью; он подается на большом блюде и составляет гору риса, наверху которой три или четыре больших куска баранины. Это превкусное блюдо, которое требует немало искусства для хорошего его приготовления. В Кокане, и особенно в Бухаре, есть особые повара, которые исключительно занимаются приготовлением пилава и носят название пилаучи. Блюдо ставят на салфетку, посреди сидящих вокруг на ковре. Старший из общества вынимает свой нож, который у сартов, как и у киргиз, всегда болтается в футляре, привешанный слева к поясу, и начинает резать баранину на мелкие куски. Этот раз седой таможенный чиновник резал мясо; по окончании им сего дела, все с разных сторон принялись руками за пилав. Еда происходит следующим образом: берется пальцами правой руки кусок баранины, обертывается щепоткой риса, несколько сжимается и потом подносится ко рту; после нескольких глотков, считается приличным обсосать бывшие в деле пальцы, — потом снова. Вся эта операция производится чрезвычайно ловко, так что на салфетке и вокруг, на ковре, почти нет разбросанных зерен рису. Меня поразил демократический характер азиатского общества: слуги, конюха и сам пилаучи сели около тех лиц, которым только что служили, и с ними вместе принялись уничтожать пилав. Дальнейшее мое пребывание в Кокане и Туркестане окончательно убедило меня в отсутствии различий по классам в тех странах.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Фотографии взяты из «Туркестанского альбома» (1871—1872)

?

Log in

No account? Create an account