Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Туркестан: Свет и тени русской колонизации (1/6)
Врщ1
rus_turk
В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. — СПб., 1914.

Другие главы: II, III, IV—V, VI—VII, VIII.

I. Туркестан «старый» и «новый»

Душно и пыльно в вагоне… Столбик ртути в термометре поднялся на небывалую еще высоту — 30 по Реомюру, но в утешение изнемогающим от жары пассажирам на всех видных местах объявляется, что ниже 15°, несмотря ни на какие морозы, в поезде быть не должно… Переполненный вагон-ресторан бойко торгует всякими прохладительными напитками, но через какой-нибудь час, когда стало еще на один градус «теплее», а вделанный достаточно примитивно в потолок вагона вентилятор остановился, засорившись совершенно не вовремя, — похожий на мокрую тряпку лакей объявляет, что ни льда, ни воды больше нет, и что скоро достать невозможно… Кое-кто из путешественников пытается протестовать против подобного совпадения несчастий, другие мирятся с судьбой молча, а раскаленный поезд, весь в облаке пыли, продолжает мчаться по раскаленным рельсам.

Это — картинка с натуры на Ташкентской железной дороге, уже значительно южнее Оренбурга, в июле — т. е. тогда, когда никто из благоразумных людей, по уверению опытных пассажиров, в Туркестан доброй волей не едет. Камешек в мой огород, так как я действительно единственный, по-видимому, в поезде доброволец в указанном смысле. И быть может, только издавна воспитанная привычка находить в самых неблагоприятных дорожных условиях долю новизны и интереса делает то, что я как будто бы меньше других «размокаю», и в достаточной мере сохраняю способность воспринимать впечатления.


Открывающаяся из окон вагона природа оставляет желать много лучшего. После Актюбинска (600 верст от Самары), степь, так сильно до сих пор благоухавшая сеном и полная перепелами и жаворонками, постепенно переходит в пустыню. Селения реже, растительность все бедней и беднее, чаще песок отдельными озерцами на фоне все еще травянистой, впрочем, равнины. Пыль постепенно усиливается, начинает проникать буквально всюду, слепит глаза, сушит и дерет горло. На туманном горизонте виднеются караваны верблюдов, а у редких речонок, скорее ручьев, с голыми или в лучшем случае с камышовыми берегами, изредка попадаются «летовки», т. е. группы киргизских юрт, — кочевники из-под самого Каспия.

32 градуса! Но солнце уж клонится к западу, запас воды и льда возобновлен, пыль как будто уменьшилась, и дышать становится легче. Незаметно переваливаем Мугоджарские горы, вслед за чем все еще раскаленное красное солнце как-то сразу опускается в коричнево-серую пелену, опоясывающую небосклон, и столь же сразу наступает вечер, а за ним и ночь — единственная по своей пустынно-степной красоте — живительная прохладная.


Мугоджары

Воздух делается все чище, прозрачнее и ароматнее. На этот раз уже пахнет полынью. Месяц в серебряном ореоле сияет буквально ослепительно на черном куполе неба, а звезды, кажущиеся здесь огромными и необыкновенно блестящие, как бы отражаются в ярких огоньках киргизских костров. Полная тишина чувствуется за громыханьем поезда; лишь редко-редко вскрикнет какая-то птица, да свисток паровоза нарушит гармонию степного покоя…

Большая часть пассажиров у окон, совершенно забыв все дневные мучения. Завязываются знакомства, о сне никто и не думает, хочется дышать полною грудью, любоваться редкой картиною.

Впрочем, отдельные путники настроены далеко не мечтательно. По крайней мере, из глубины вагона явственно слышится раздраженный голос только теперь оправившегося от духоты толстяка.

— Нет, каково безобразие, — рокочет его низкий бас. — Для фруктов, видите ли, теперь выдумали особые поезда-холодильники, ученые экспедиции снаряжают, и миллионы на это расходуют. Москве-де смерть без туркестанского персика! Допустим. Но почему, спрашивается, никакому идолу, извините, и в голову-то ведь не придет нам с вами, людям несчастным, удобство в пути предоставить? Да я, может быть, в десять раз нежнее этого фрукта самого, и охлаждения требую во избежание гибели. Это пустяк, по-вашему? Нет-с, извините, и если уж почему-нибудь топят вагоны в морозы, то и холодить, когда нужно, их следовало бы…

Чей-то неуверенный смешок прерывает оратора на полуслове, но через минуту вновь на весь вагон раздается громогласная речь. И в результате не знаешь, шутит ли толстяк, говорит ли серьезно, и только ли можно смеяться по поводу его заключений…


Аральск

Чуть свет на следующий день мы уже в пределах Туркестанского края — в наиболее северной его части в Сырдарьинской области. Голубою полоскою мелькнуло Аральское море, с промышленным и ловецким поселком Аральском, заложенным здесь нашими переселенцами сразу же по проведении железной дороги, а теперь развившим (за 10 лет) свой торговый оборот уже до 6 миллионов рублей, — а дальше — сплошной песочный океан, необозримый, сыпучий, образующий на огромном пространстве известную «злую» пустыню, «черные» пески, — Каракум. Не дай Бог путнику быть застигнутым ветром в этой пустыне. Нередко там, где час назад высился холм, футов в 40, теперь образовалась глубокая впадина, а на месте прежнего углубления — едва ли не горы — «барханы». И так, по преданию, погребались здесь целые цветущие оазисы, города даже. Некоторые, однако, холмы начинают, по-видимому, уже закрепляться какими-то полукустарниками — признак сравнительной близости перехода пустыни в песчаную степь. Эти жалкие колючки, вовсе не оживляя общего мертвенного ландшафта, служат, тем не менее, любимою пищей верблюдов, и действительно, встречающиеся корабли пустыни несут свои спинные украшения высоко приподнятыми — признак упитанной сытости.

Колесных дорог здесь, конечно, не видно: лишь довольно глубокие, но узкие тропы свидетельствуют о каком-то движении, но и это до первого ветра.

Постепенно становится жарко, песок делается все назойливее, солнце еще больше краснеет. А на горизонте — чудные голубые озера, окаймленные тропической зеленью, масса животных, люди, жизнь… Но это только лишь фата-моргана, обман зрения, мираж — явление здесь постоянное, глубоко поучительное. А как красиво!..


Переправа через Сырдарью в Перовске

К удовольствию для всех пассажиров, полотно железной дороги временно уклоняется в сторону от прелестей Каракума и вступает в район влияния реки Сырдарьи — альфы и омеги благосостояния коренного Туркестана. Где вода — там богатство, вот местная аксиома, сразу же воспринимаемая и впервые посещающими эту страну при виде даже из окон вагона того, как выжженная солнцем пустыня вдруг быстро и резко уступает место цветущим садам, огородам и пашням. И причиною этой метаморфозы какая-нибудь совершенно ничтожная речка. Около главнейшей водной артерии Туркестана подобное оживление, конечно, еще разительнее, грандиознее, и невольно любуешься, кстати, невиданным никогда в июле, т. е. в самое жаркое время, разливом ее половодья на десятки верст во все стороны, тогда как в Центральной России теперь курицы вброд переходят едва ли не судоходные реки. А здесь в это время — период наибольшего таяния горных снегов — разумнейшая поправка природы к действительно нестерпимой жаре и засухе.

Глаз поражается, дальше, затопленными посевами в земляных рамках, с тучами дичи над этими посевами. Это — рис, одна из самых ценных местных культур, но вместе с тем и особенно вредная, так как малярия у рисовых полей — вещь обязательная. Видны и русские и туземные лица, но поезд идет быстро, и нет возможности надолго остановить внимание на чем-либо определенном, столько здесь всяких новых ощущений, вплоть до физических, так как теперь в вагонах уже типичная баня-парильная.


После станции Перовска, красивого оазиса с пирамидальными тополями, вновь пустыня, но уже не «Кара», а Кызылкум, т. е. «пески красные». Почему именно красные — никому не известно, но что они симпатичнее «черных» — несомненно. Прежде всего, нет-нет да увидишь на безграничном песочном просторе каменную бабу — памятник погребального культа неизвестных народов; затем киргизские сооружения — тоже грустные памятники смерти, в виде глиняных построек, мечетеобразного типа; между холмами песков — впадинки из сухой соли разнообразных оттенков — белого, красного, черного. Наконец, кое-где даже какой-то кустарник с фиолетовыми и красными цветочками. Смотришь — и уж не так тоскливо, и хочется забыть, что в вагоне тридцать четыре градуса сегодняшний максимум, — что в голове шумит, а в глазах кровавые мальчики… Это — награда знойного солнца за мою любознательность, тогда как благоразумные пассажиры еще с утра обложились льдом, закрылись от света, сбросили все одежды…

   
Каменные бабы

Минуем станцию Тимур, близ которой лежат развалины, или, вернее, следы, древнего Отрара — города, в котором скончался величайший из здешних завоевателей Тамерлан, станцию Арысь, с русскими поселками и зарослями цитварной полыни, откуда пойдет в скором времени столь необходимая железная дорога на Верный и на соединение далее с Сибирскою магистралью, — и вот уже поздний вечер, такой же обаятельный, как и накануне, но для меня лично утративший всякую прелесть: и я, наконец, отравился жарою.

Настолько, что пропускаю без всякого внимания перевал Сарыагачский, замечательный, кажется, впрочем, единственно тем, что «переваливает» его именно железная дорога, а не что иное; равнодушен я даже и к близости местного Арарата — Казыкурта, единственно подлинного места остановки Ноева ковчега, по клятвенному утверждению туземцев.


Томительно проходит душная ночь, и наконец, вместе с забрезжившим светом, наступает не только мое, но и общее облегчение: мы подъезжаем к столице современного Туркестана — к Ташкенту.

Еще задолго до города потянулись сплошные сады и виноградники, прорезанные арыками, т. е. мелкими ответвлениями оросительных каналов, — город стоит среди обширного и плодороднейшего оазиса, питаемого рекой Чирчиком.


Установка сипаев на реке Чирчик


Установка ишака на реке Чирчик

Но вот наконец и самый Ташкент, первое впечатление от которого, благодаря богатым окрестностям, утренней прохладе (23°), и тенистой, только что политой улице к весьма недурной гостинице, и чистой ванне в последней — отличное. Оно не ухудшается особенно резко и далее.

Ташкент подробно описывался неоднократно, и поэтому я ограничусь общим утверждением, что и в июле здесь можно жить не без приятности. Жара умеряется тенью, водою, искусственным льдом, а без жгучего солнца разве может быть сильна вся эта старая Азия, упорно цепляющаяся за право на современную жизнь в старом, туземном Ташкенте?


Ташкент. Скотный базар на берегу канала Анхор.

«Новый» Ташкент — это Ташкент русский, с дворцом генерал-губернатора, собором, домиком Черняева, памятником Кауфману, огромными магазинами, театрами, кинематографом «Хивою» и проч. Это, словом, Европа с ее культурой и внешностью. И везде, во всех городах края проводится такое различие между кварталами «новым» и «старым».


Больше того: говорят, что есть признаки разделения культур и на полях туркестанских. Там, то на высоких предгорьях, то в всегда плодородных долинах, то, наконец, в прежних бесплодных степях, только теперь орошаемых, начинает селиться русский народ, а с ним вместе медленно, но, кажется, верно, в толщу незапамятных туземных предрассудков и верований начинает проникать и культура русская. Так, по рассказам и слухам, незримо растет и крепнет Туркестан «новый».

Что стоят сутки душного поезда перед перспективою видеть воочию зачатки подобного превращения?

Два дня на знакомство с Ташкентом, и скорее в глубину Туркестана. Оказывается, что создателей «новой» страны можно встретить почти повсеместно, и, в частности, в восточном краю Ферганы, в Андижанском уезде, где июль все же терпимее и удобнее для путешествия.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
Очень хороший пост. Емкий. И с настроением. Как-будто сам проехал вместе с автором по этим местам.
Спасибо.

Не стоит благодарности. Книга, действительно, замечательная.

Автор, Владимир Платонович Вощинин (1882-1965), в то время был служащим Госдумы, вплотную занимался переселенческими вопросами.
Впоследствии стал профессором Ленинградского университета, затем получил срок:

http://www.rummuseum.ru/lib_g/belomor28.php
"Из полного недоумения и обиды письма жены профессора Ленинградского государственного университета Владимира Платоновича Вощинина Т.А. Ельченковой, от 11 мая 1932 года (г. Ленинград, ул. Красных Зорь, 1/3).

23 августа 1931 года В. П. Вощинин приговорен Коллегией ОГПУ к 10 годам заключения «за участие в работе по составлению проекта орошения Голодной Степи 1926 г. под руководством профессора Г. К. Ризенкампфа, в настоящее время освобожденного». Весной 1932 года профессор работал при Техническом бюро № 1 Беломорстроя в Ленинграде, то есть в «шарашке», ярко описанной А. И. Солженицыным в романе «В круге первом»:

«… он (В. П. Вощинин) во всём всегда за последние годы стремился лишь к одному – к работе на пользу нового общества, к полному слиянию с ним, к коренной своей переработке. На пороге успеха он был арестован…»

Еще раз спасибо. За исчерпывающую справку.

Очень интересно.
Жду продолжения.

Дальше будет еще интересней! ))

исключительный по качеству текст, наслаждение от читания !

Рад, что понравилось.

Спаси Бог, обратите внимание , написано :

наслаждение от читания , - читания,

а не чтения , очень по-русски,
а не по-луначарскому !!!

У Вас прекрасный русский язык - а это брльшая редкость сейчас !

Чем, любопытно, можно объяснить надпись на, возможно, трактире, латиницей - Savelieva (верхнее фото)?

Это показывает, что по по ж.-д. ездило много иностранцев — купцы, концессионеры, инженеры и другие сотрудники концессионных горнорудных компаний и т.п.
Сравните с Транссибом: "Среди сибирских дельцов".

Это самое яркое из виденных мною фото дореволюционного Актюбинска, т.к. на нем одновременно запечатлены:
1) казахи в казахских национальных костюмах (те, которые были ближе к цивилизации, давно уже "отатарились");
2) типичные городские постройки;
3) иностранные надписи.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account