Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Лиля Брик в Туркестане
Val
rus_turk
Л. Ю. Брик. Пристрастные рассказы. — М., 2004.
Заимствовано у nora_shafran.

Супруги Брик вскоре после свадьбы. Москва, 1913

Свадьба

В день моего приезда в Москву Ося Волк пригласил меня в Художественный театр. Я побежала бегом, так как, несмотря на пропаганду Грановского, я театр этот обожала. В первом же антракте выхожу в фойе и вижу Осю Брика. Он узнал, что я приехала, что пошла в театр, и прибежал, благо театр рядом. Билета не достал, но в фойе проник. Я не взволновалась и не обрадовалась и, условившись встретиться завтра на еврейском балу, пошла смотреть второе действие.

На еврейские балы я ходила редко, но после долгого отсутствия захотелось повидать tout Moscou [всю Москву (франц.)], и мы с мамой отправились.

Подробностей бала я не помню, помню только, что пришел Ося с Ниной Герасимовной Познанской, очень красивой женщиной, что мы поговорили с ним несколько минут и я опять сказала, что люблю его, и когда мы собрались уезжать, я встретила Осю внизу около вешалки.

…Завтра Ося позвонил мне. Мы встретились на улице и пошли погулять. Я рассказывала про Мюнхен, про Гарри [Блуменфельда], про свою работу. Зашли в ресторан, в кабинет, спросили кофейничек, и без всяких переходов Ося попросил меня выйти за него замуж. Он сказал: «Лиличка, не отказывай мне, ведь ты — моя весна». Это из «Вишневого сада», я это только теперь поняла. Очевидно, это было у него в умах, он ужасно любил Чехова. «Ты — моя весна…» Я сказала: «Давай, попробуем». Это было в 1911 году.

На этот раз мои родители были очень довольны — они устали от постоянного террора. Брикам послали телеграмму за границу. В ответ получились два панических письма, одно — более сдержанное, от отца, в котором он писал, чтобы Ося не торопился совершать такой серьезный шаг, так как он думает, что Осе нужен тихий, семейный уют, а Лиля натура артистическая. И второе, совершенно отчаянное письмо от матери. Ося очень дружил с ней, и ей поэтому была известна вся моя биография.

Купила я их тем, что просила свадебный подарок в виде брильянтового колье заменить роялем «Стенвей». Из этого они вывели заключение, что я бескорыстна и культурна.

<…>

Сыграли свадьбу. В синагоге мы венчаться отказались, и я предупредила папу, что если Мазе [раввин, венчавший Лилю и Осипа] будет говорить речь, мы уйдем из-под хупы [хупа — балдахин, под которым по еврейскому обычаю на свадьбе стоят новобрачные]. Раввин был папин товарищ по университету, и папа предупредил его, что дочка у него с придурью.

Мама говорила, что из всей церемонии она помнит только мои зубы из-под белого шарфа. Невозможно было смотреть на Осю, со всей серьезностью произносящего только что вызубренную еврейскую молитву. Словом, положение у нас было дурацкое.

Нас обвенчали. Раввин обиженным голосом сказал: «Я, кажется, не задержал молодых», — и мы сели обедать, а после обеда в кухне долго рыдала Поля (мамина старая кухарка, фанатичка своего дела), оттого что в волнении забыла подать к ростбифу тертый хрен. После этого она работала у нас лет пять и каждый раз, когда подавала ростбиф, говорила, мол, уж сегодня-то я не забыла хрен, как намедни.

Нас долго уговаривали поехать в свадебное путешествие, но нам надоело скитаться и ужасно нравилась новенькая квартирка, и мы после обеда пошли домой.

А когда мы легли в постель, взяли с собой наше шампанское, и тут вот стихи Маяковского — «Вино на ладони ночного столика…»; я ему это рассказала потом.


Предвоенные годы

Ося просил меня бросить скульптуру, что я и сделала немедленно и безжалостно…

Мы с Осей расставались только на несколько часов в день, которые он проводил в отцовской конторе.

Летом я поехала с ним в Нижний Новгород на ярмарку. Жили мы в караван-сарае. Номера были наверху, внизу — лавки. В номерах жили сарты, человек двести, Ося и я. Ося с 8 часов утра и до вечера должен быть в лавке. Я еще сплю, тогда он запирает меня снаружи на ключ. Из моей комнаты в лавку проведен звонок; я дико скучаю и с утра до вечера капризничаю. Звоню я к Осе поминутно, то же самое делает Максим Павлович [отец О. М. Брика], когда Ося наверху. Ося с ног сбился, бегая взад-назад, и даже похудел.

Когда мы с Осей ездили в Нижний Новгород, я взяла с собой весь товарищеский архив, в котором были письма Оси и его товарищей друг к другу, женские письма, тетради, исписанные стихами и философскими трактатами. Я читала этот архив как роман, с горящими щеками, но это было самое увлекательное читанное мною в жизни, я чуть не плакала, когда обнаружила, что архив пропал.

<…>

Две осени мы ездили в Туркестан, эти оба раза слились в моей памяти, хотя второй раз с нами ездил Липскеров.

Туркестан до того нам понравился, что мы мечтали прожить там несколько лет. Мы были в Самарканде, Ташкенте, Коканде, Бухаре, Намангане, Андижане, Оше.

Мы ездили из города в город, в поездах, с отдельными вагонами «для сартов», как для скота, и сарт мог купить себе любой билет, хоть первого класса, его все равно сажали в этот вагон.

Мы переезжали в грузовике пустыню, обгоняя караваны верблюдов. Целые дни просиживали в лавках на базаре, пили зеленый чай и ели горячие лепешки со свежим инжиром и виноградом.

Мы бродили по глиняным улицам, встречали сарта в золотистом халате, с большой розовой розой за ухом, женщину в сером и девушку в красном, одинаково запеленутых.

Над глиняными стенами висели красные осенние абрикосовые ветки.

Мы выходили на площадь, окруженную голубыми мечетями, и на площади груды фруктов и дынь, а около них, поджав ноги, сарты в пестрых чалмах и халатах.

В Самарканде мы подружились с торговцем книгами Шалазаровым, и я большую часть времени проводила у него в лавке. Он никак не мог понять, чем торгует Липскеров, и когда нам, наконец, удалось объяснить ему, что он поэт, воскликнул: «Понимаю, понимаю, человек, который говорит из сердца».

Он рассказал нам печальную историю. Пятнадцать лет он прожил со своей женой, и она оставалась бесплодной. Он не хотел другой жены, но отсутствие детей — страшное несчастье, и старая жена сама уговорила его жениться вторично. Он женился, и в тот же год обе женщины забеременели. Он чуть не плакал, когда рассказывал нам это.

Принимали нас пышно, с подарками. Мы привезли в Москву неисчислимое количество халатов, платков и шелковых материй. Нас закармливали пловами. Я ходила на женскую половину, — меня обступали со страшным гамом, женщины щупали материю платья, вязаную кофту, шляпу. Поднимали даже юбку.

Один богатый купец принимал нас с помпой, по-европейски, за столом и со стульями, и пошел к женщинам предупредить о моем приходе. Он вернулся к нам веселый, с грудным ребенком на руках. Вот, говорит, ездил в Москву, вернулся, всё дела были, к женам никак не мог зайти и не знал даже, что должно было что-то родиться, а сыну, оказывается, два месяца. Подумать только — ребенок мог родиться и умереть, а отец ни о чем и не знал бы.

В Самарканде же мы поехали осматривать публичные дома. Существовали они недавно. Раньше в Туркестане проституток не было — были бачи, мальчики с длинными волосами, они танцевали на свадьбах, пели песни в чайханах и заменяли узбекам проституток, но русское правительство прекратило это безобразие, открыло публичные дома, и нам захотелось посмотреть на такое культурное достижение.

Это целая улица за городом, единственное место, где можно встретить женщину с открытым лицом. Поехали я, Ося и два пожилых сарта, приятели. У заставы нас останавливает полицейский и обращается ко мне: «Пожалуйста, в будку». Я иду, Ося за мной. В будке молодой пристав: «Вы куда идете?» Ося: «В публичный дом». Пристав: «А это кто?» Ося: «Это моя жена». — «Как же вы с женой в такое место вместе идете?» — Ося: «Да вот интересуется». Тогда пристав стал спрашивать меня, знаю ли я, куда меня везут, стал рассказывать, что там происходит, и когда окончательно убедился, что я еду добровольно, всё-таки послал с нами городового.

Улица эта вся освещена разноцветными фонариками, на террасах сидят женщины, большей частью татарки, и играют на инструментах вроде мандолин и гитар. Тихо и нет пьяных. Мы зашли к самой знаменитой и богатой. Она живет со старухой-матерью. В спальне под низким потолком протянуты веревки, и на веревках висят все ее шелковые платья. Все по-восточному, только посередине комнаты двухспальная никелированная кровать.

Принимала она нас по-сартски. Низкий стол, весь установлен фруктами и разнообразными сладостями на бесчисленных тарелочках, чай — зеленый.

Пришли музыканты, сели на корточки и заиграли, а хозяйка наша затанцевала. Платье у нее серое до пят, рукава такие длинные, что не видно даже кистей рук, и закрытый ворот, но когда она начала двигаться, оказалось, что застегнут один воротник, платье разрезано почти до колен, а застежки никакой. Под платьем ничего не надето, и при малейшем движении мелькает голое тело.

В Оше нет гостиницы, и нам пришлось ночевать у знакомых. Чистая комната, спим на полу, на пышной слойке из одеял и подушек. Кормят до отвала, одна беда: вместо уборной — конюшня, не образная, а настоящая, с лошадками. Ося попросил у хозяина ночной горшок, — не понимает. Ося объясняет, что круглый, с ручкой, — ничего не понимает. Созвали семейный совет, пригласили соседей. Одного осенило, вспомнил, что действительно в соседней деревне такой предмет имеется.

Вечером все пошли погулять. Возвращаемся уже при луне, ночь светлая и душистая. Вдруг в тишине нам слышится далекий топот и на прямой, как стрела, дороге мы различаем всадника. Ближе, ближе, и наконец мимо нас на белом коне под луной, промчался сарт в развевающемся халате и с ночным горшком в вытянутой руке.

В Коканде у нас был приятель, богатый купец, у него сын 17 лет, смуглый и толстый. Сын этот торгует на базаре. Сидит целый день в лавке, что наторгует, то и проест. Как товар кончится, отец покупает новый, опять сын торгует, пока не кончатся и товар, и деньги. Когда этот малый увидел меня, он сорвал в саду самую большую и красивую розу, сел на базаре, поставил розу в чайник и стал ждать, когда я пройду мимо. В этот день меня не было. Он переменил воду и ушел домой. Назавтра опять ждет, — роза совсем распустилась, стала огромной, того и гляди, осыплется. Маклер Алимбаев сжалился над ним, прибежал ко мне: «Пройдите, пожалуйста, мимо лавки такого то, он очень ждет».

Роза действительно была волшебная. Мальчик был в восторге, а я почувствовала себя принцессой из тысячи и одной ночи.


http://nora-shafran.livejournal.com/448218.html
http://libes.ru/323097.html


  • 1
Надо почитать, очень интересно написано и стиль хорош.

но русское правительство прекратило это безобразие, о

Прелесть!

Меньшее из зол?

Бачи ничем не хуже и не лучше женщин-проституток.

Не знаю, на знаю...

С современных позиций, половая эксплоатация детей менее приемлема, чем половая эксплоатация женщин.

о как! современно.


Трогателен пристав, объясняющий женщине куда она идет))
А пишет Лиля Брик хорошо, образно. Не ожидала.
Спасибо Вам...

Решила поделиться в фейсбуке, ФБ скопировал мой пост, но Ваш "портрет"! Повторила попытку - упрямый. Забавно.

Забавно! получается, fb взял портрет не из самого поста, а из комментария к нему

КМК, если бы уже тогда не было отдельных вагонов для сартов, се бы совсем по другому пошло.

Мне стало стыдно и больно...

http://rus-turk.livejournal.com/91310.html

Говорят, будто сарты, бухарцы и текинцы неопрятны, но ведь и российские путешественники (особенно среднего класса) не так уже увлекаются гигиеной. Как-то, из любопытства, я зашел в вагон «для мусульман» и, уверяю вас, там не было грязнее, чем в вагоне «для православных». А, между тем, такое распоряжение несомненно оскорбляет туземцев.

Мне пришлось быть свидетелем такого сорта происшествия: как-то раз, в вагоне, между Андижаном и Скобелевым, окончив игру в карты, я, со своими случайными партнерами, пошел обедать в вагон-столовую. Во время остановки, на какой-то станции, в него вошли два сарта, очень хорошо одетые, очевидно, купцы. Один из наших партнеров, бравый капитан, сейчас же указал им на дверь с приказанием удалиться, причем все это было сделано в очень грубой форме.

Сарты смущенно ушли…

Мне стало стыдно и больно…


Re: Мне стало стыдно и больно...

Вот таким образом и накликали себе революцию и национальные самосознания. История многому учит - главное уметь это разглядеть.

Угу. Хотя большинство среднеазиатских мусульман в то время наверняка желало пользоваться именно "мусульманскими" вагонами.

Ну желание нести свой двор в мир известна каждому с детства :)

Re: Мне стало стыдно и больно...

Американцы не накликали почему то,у них ещё в 1968 году в армии были раздельные кафешки для белых и для чёрных солдат.
А если вспомнить начало 20-го века.

Re: Мне стало стыдно и больно...

у американцев изначально было деление на людей и рабов, и выветривалось это очень долго. В России же декларировались равные права для всех граждан Империи.
Жаль, что дальше декларации не пошло. Мне не жалко сартов, например. Мне не понятна спесь одних по отношению к другим. Ведь, как правило, она ни на чем не основана.

Re: Мне стало стыдно и больно...

глупости это. обычные глупости тилигенции.

Re: Мне стало стыдно и больно...

обоснуй.
Только заранее сообщи, какое ты лично (не твои родители) имел отношение к тому, что родился тем, кем родился? И если имел, то как?

Re: Мне стало стыдно и больно...

никакого. сам себя сделал и воспитал. родители мне чужие в этом смысле.

Прелестная история с цветком!

И эти воспоминания украсят и дополнят ваш такой цельный журнал, но дневники Лили с литературной точки зрения меня просто повергли в шок своей бездарностью. Всю жизнь проведя на литературных ландшафтах, имея любовником великого русского поэта и сестрой лауреата Гонкуровской премии, а писать таким дубовым слогом! Изнемогая от уныния, я дочитала "Пристрастные рассказы", но после этого загадка Лили Брик превратилась в тоску зеленую, к сожалению).

Извините)

(Deleted comment)
легализация проституции - вообще хорошее дело. В РИ это понимали, а вот нынешнее население считает покушением на духовные скрепы.

ну, думаю, что если провести примитивный опрос - хоть жителей москвы, хоть депутатов госдуры - большинство будет против легализации проституции

потому как всех устраивает та легализация, что есть сейчас. квази, псевдо или не знаю как назвать. в общем всё всем известно - расположение, цены и тыды. думаю, это последствия советской жизни с двоемыслием. православие тут не при чём.

разумеется, не при чем. я разве что-то сказал про православие?

Edited at 2014-05-09 05:32 am (UTC)

ну многим ныне это неизвестно. они для себя оправдывют сложившееся положение именно этим.

именно. многим сейчас вообще ничего не известно за пределами пошленьких шаблонов - да и желания расширить область известного , в общем, нет

всё верно, только это не сейчас, это всегда. было и будет так. потому что страшно.

*большей частью татарки, и играют на инструментах вроде мандолин и гитар*

вспомнил, как в Ташкенте в конце 80-х один местный знакомый одернул своего расшалившегося малолетнего сына: "на татарке женю!"

(Deleted comment)
это-то да (в данном случае имел место еще и некоторый юмор, поскольку сам кричащий отец был наполовину татарином)- но я уже тогда почувствовал, что "татарка" это эвфемизм, замена другого слова. И вот приведенный пост разъяснил, откуда эта замена выросла.

Вовсе не обязательно эвфемизм. Это похоже на шутливую угрозу дать сыну заведомо "вредную" жену))
Ведь татарским женщинам традиционно приписывается такое качество, как "вредность".

Наверно, имеется в виду одновременно как вредность, так и склонность, мягко говоря, сходить налево, причём небескорыстно. Так что угроза должна подействовать вдвойне))))

  • 1
?

Log in

No account? Create an account