Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
На верблюдах. 2
Врщ1
rus_turk
Н. Уралов. На верблюдах. Воспоминания из жизни в Средней Азии. — СПб., 1897.

Другие части: [1], [2], [3], [4], [5], [6], [7], [8], [9], [10].

Мое путешествие по пустыням и степям

Итак, этому минуло уже двадцать лет. Я служил тогда у купца Огнева и на обязанности моей, между прочим, лежала закупка и отправка в Сибирь некоторых жировых товаров и в Нижний — хлопка. [Фамилия мною изменена. Фирма этого достойнейшего в своем роде человека существует благополучно в наши дни и есть самая богатая в Туркестанском крае: годовой оборот ее простирается на сумму свыше 8 миллионов рублей серебром]. […]

В 1872 году мне надо было по торговым делам лично побывать в городах Петропавловске и Акмолинске. В настоящее время такое путешествие не представляет ничего не только трудного, но и особенного, так как, начиная от самого Ташкента, чрез города Чимкент, Аулие-Ата, Верный, Копал и Сергиополь до Семипалатинска отлично можно добраться на лошадях, и далее до Тобольска на пароходе, откуда до Акмолинска рукой подать. Но такая комфортабельная дорога не входила в мои расчеты: мне надо было сопровождать до Орска большую партию хлопка и потому направиться караванным путем чрез Чулак (Тургайской области) на Ак-Тау и чрез кряж Кокче-Тау; в Акмоллы же от Орска — на лошадях.


«Корабль пустыни»

В степи все тяжести возятся не иначе как на верблюдах, частию потому, что два десятка лет назад пресловутый, блаженной памяти Кузнецова, почтовый тракт был идеально плох, так что коммерческий люд всегда почти избегал путешествия по нему, предпочитая хотя и медленный, но зато верный способ передвижения на «корабле пустыни».


Джордж Ландсир. Верблюды. 1860

В областях Туркестанского округа верблюды встречаются двух пород: одногорбые «нар-тюэ» и двугорбые «аир-тюэ». Первая порода, происшедшая от верблюдов южных стран Азии, считается лучшею по силе и росту, но плохо выносит северные холода; вторая, тюркско-монгольская порода, происходит из северных степей; она слабее «нара», но привычнее к более холодному климату. […]

Верблюд может нести на себе от 14 до 18-ти пудов, так что средняя норма нагрузки принята в 16 пудов. Одногорбый верблюд, «нар», выносит и 20 с лишком, но таких верблюдов немного. Товар навьючивается на верблюда равномерно на обе стороны через седло (особого устройства; для всадников делается с высокой лукой); каждая такая половина весит немного больше или меньше восьми пудов и называется «тай». В количество веста «тая» включаются и веревки, которые — на одного верблюда — весят около 13 фунтов. Вес товара определяют количеством везущих его верблюдов и, живя в Туркестане, вы будете немало удивлены, если вам скажут, что пришел товар весом в сто с половиною верблюдов; эту половину составляют молодые и малосильные верблюды, которые больше двух «полу-тайков» нести не могут. Кроме половины, есть еще и три четверти. Вообще же принято нормой считать верблюда за 16 пудов товару.

Возчики-киргизы («лаучи») выходят партиями в несколько десятков, а иногда и сотен верблюдов, смотря по готовности товара к отправке. С каждой такой партией идет «караван-баш» (караванный начальник, в построчном переводе — глава каравана), приказчик купца, отправляющего товар, а иногда еще и переводчик (толмач). Этот последний, впрочем, — в редких случаях, так как присутствие его нужно, главным образом, в таможнях, а там почти всегда есть свой, разве отлучится в степь с таможенными чиновниками («зякетчи») по делам службы. Что касается присутствия приказчика, то оно необходимо вот почему: киргиз-возчик получает, положим, два «тая» по 8½ пудов каждый, полпуда с «тая» сбрасывается ему на усушку. Киргиз отправляется, но на пути заезжает в аул; здесь от развьючивает верблюдов и гостит два-три дня, а иногда и более. Соблазнится ли он, или грех этот обуяет его соседа, только мешок с хлопком распарывается, из него вынимается несколько фунтов, а на их место, для веса, вкладывается в середину «тая» хороший кусок глины; потом мешок зашивается снова и возчик преспокойно отправляется дальше. Начинаются степные жары, доходящие нередко до +48 deg;R, хлопок сильно усыхает, так что по прибытии на место не оказывается целого пуда. Во избежание недостатка в весе, киргизы-возчики верстах в 150-ти от пункта сдачи обливают «тай» водой; вода от жары понемногу испаряется, но вместе с тем хлопок начинает гнить, перегорать, семя, или «орешек», разбухает, а вата принимает желтый оттенок. Так или иначе, а хозяин терпит убыток. Ни обязательств, ни контракта, ни условий — ничего нет.

Вот во избежание подобных-то беспорядков, обыкновенно, и отправляется приказчик, в присутствии которого возчики уже не смеют отлучаться или сворачивать караван в сторону, а если и делают это с его разрешения, то уже без всякого поползновения на вверенные им товары.


Сбор каравана

Стояли первые дни июня. Медлить более было невозможно и я, высунув язык, бегал по кишлакам и аулам, чтобы собрать необходимое (по числу пудов товара) количество верблюдов. Возчики дорожились, выставляя какие-то крайне неопределенные причины, верить в которые просто не хотелось. В особенности долго тянул меня мулла таджик Казанджиков.

— Что ж, мулла, нанимаешься, что ли? говори прямо, а то тянешь-тянешь, только время с тобою теряю?! — спросил я его.

— Ни знай! — лаконически ответил седобородый таджик, а хитрые глаза совсем сощурились: хорошо знал, бестия, что конкурентов ему не очень много, — что хотел, то и просил.

— Вот те на! если ты не знаешь, так кто же знать-то будет, свинья, что ли? — озлобился я.

— Цы, цы!.. зачем скверна слóва скажишь…

— Ничего тут скверного нет, ведь ты хоть самого черта так из терпения выведешь! Что ты мотаешься-то, словно бес в рукомойнике, э-эх! а еще мулла, аксакал (белая борода)! — укорял я его.

— Бульна опасно… Алимкулка бунтует! — увильнул снова мулла Казанджиков, намекая на разбои славившегося в те времена батыра Алимкула.

Этот маневр, однако ж, только больше поддал мне задору: уж очень много слыхал я про подвиги степного разбойника, хотя и плохо верил в этого, почти сказочного, киргиза.

— Ну так что ж Алимкул — эка птица какая! вам это он страшен, а для меня тьфу! вот и все! — задорно возражал я.

— Алимкулка-то?! ой, ой! бульна сердит; она многа шиновна резил! так мелко-мелко, совсим чуч-пар делал! — объяснял почтенный мулла, а глаза его так и искрились от восторга. [Чуч-пар — то же, что и русские пельмени, только гораздо больше и защипываются в виде пирожков; варятся не в воде, а посредством пара. Очень вкусное кушанье, сильно, впрочем, приправленное перцем].

Я отлично понимал, что хитрый таджик всю эту механику подводил не для чего иного, как выторговать лишний рубль. Однако делать было нечего, кроме его верблюдов, других, пожалуй что, и не найти, да и отправляться было давно пора.

— Неужели ты нисколько не уступишь, ведь твоя цена совсем несуразная! побойся Бога-то! — начал я было увещевать Казанджикова. Но он понес опять какую-то ахинею про Алимкулку, а потом вдруг ни с того, ни с сего привел новую причину: «Зима балшой был!»

Я не стал более торговаться, видя совершенную невозможность победить упрямство «проклятого дикаря», и сразу надбавил цену почти в полтора раза, после чего приятель мой немедленно согласился и, в виде вящего удостоверения в своей благонадежности, сильно шлепнул ладонью своей руки об мою, что, кстати сказать, составляет необходимейший у киргизов, сартов и других туземных обитателей акт при всех куплях-продажах и иных подобных сделках, заменяя нотариальное условие.

— Утром, чим свет, берблюд будет! — пообещал он, и мы расстались.

Хлопок у меня был давно приготовлен, т. е. упакован, и дело стояло только за верблюдами.


Мои спутники

Кроме меня, в нашем караване было еще двое русских: переводчик, яицкий казак-линеец Иван Левашев, давно, впрочем, утративший свое русское имя и известный на сотни верст под полурусским, полукиргизским титулом Иван-бая [бай — трудно переводимое слово, нечто вроде «хозяина» или «господина». Туземцы почти к каждому имени прибавляют эту частицу, желая, вероятно, выразить большее почтение: Мурза-бай, Хаким-бай, Науруз-бай и проч.]. Это был седовласый старик, чисто казацкого покроя, высокий, широкоплечий, с затылком вола, с большою бородой, разделявшею его темное огрубленное лицо на две половины, и с большими красивыми глазами, из-под которых скуловатые кости сильно выступали вперед. Этот наружный вид, а равно костюм (Левашев одевался в киргизский халат и малахай) и, наконец, постоянный разговор на туземном наречии, которым Левашев владел в совершенстве, — заставляли многих принимать Иван-бая за чистокровного номада.

Он обладал колоссальными кулаками, но никто не мог пожаловаться на то, чтобы кулаки эти причинили когда-либо кому-нибудь вред. Зато ругаться Левашев любил до страсти. И, странное дело, в этих случаях он прибегал уже исключительно к родному диалекту, находя, вероятно, что на этом языке можно более подобрать крепких слов, особенно если поминаются родители оппонента…

Левашев служил у одного со мной хозяина в качестве переводчика и изъездил буквально весть Туркестанский край; в общем он представлял чрезвычайно любопытного субъекта с темным, загадочным прошлым. Вопреки всяким ожиданиям, водки Иван-бай совершенно не пил, зато табак не только курил и нюхал, но даже постоянно клал изрядную щепоть его за щеку, что вообще, к слову сказать, в большом употреблении в Туркестанском крае. Кисет с табаком-махоркой и особая из тыквы бутылочка для «носового» висели у него за поясом, а трубка была вечно в зубах; даже в тех случаях, когда Иван-бай хотел ругаться, он не вынимал ее, а только особым движением губ сдвигал к одному углу рта и с такой яростью нападал на соперника, что тот, обыкновенно, всегда оставался побежденным.

Другой мой соплеменник был некто Семен Никитич Тележников, выходец из Великого Устюга; жил несколько лет в Ташкенте приказчиком, понакопил деньжонок и возвращался восвояси, чтобы на родине заняться «своим делом», по его выражению. Хотя точно он не определял, что это за «свое дело», но с первого же раза можно было безошибочно заключить, что этот пронырливый молодец ни на что более не способен, как стоять с аршином в руках и спрашивать со сладкой улыбочкой: «Чего изволите-с?» Тип известный и на Руси довольно распространенный. Если прибавить к этому, что Семен Никитич был весьма набожен и в разговоре любил ссылаться на различные тексты из Священного Писания, то портрет его будет совершенно готов. Любил он также почти к каждой фразе прибавлять слова: «это», «знаете», «того» и проч.; в разговоре не то заикался, не то торопился скорее высказаться, для чего и прибегал к означенным выше словечкам, поясняя в то же время свою речь отчаянной жестикуляцией рук и даже всего корпуса.

Довольно любопытен был первый его визит ко мне. Как-то однажды поутру я сидел в конторском кабинете и пил чай, вдруг в передней кто-то осторожно кашлянул, затем потопал ногами и вообще различно выражал свое присутствие.

— Кто там? Войдите! — пригласил я.

Дверь осторожно отворилась и маленькая, плюгавенькая фигурка перешагнула высокий порог кабинета, затем робко, бочком, как-то по-воробьиному, подошла к столу.

— Здра-сте, Николай Иваныч! я, знаете, это… потому как получивши это известие… того, знаете… наслышались… Павла Кондратьича Густолесова изволите знать? — вдруг задала мне фигурка вопрос, путаясь и заикаясь.

Я чуть не покатился со смеху. Смешнее этого лица и вообще всей этой несчастной фигурки я еще ничего не видывал: вошедший был маленький, юркий человечек с выпученными как у рака и в то же время шмыгающими глазками, красной, словно выкрашенной суриком, бороденкой и с лицом, сильно изрытым оспой. Он размахивал руками, кивал головой, скалил зубы, как-то вилял и вообще чрезвычайно походил на собачонку, которая ластится около ног, боясь, чтоб ее не пнули, не ударили, и желает своим рабским, униженным видом расположить в свою пользу.

Одет был Тележников в коротенький бумазейный горохового цвета «спинжак», красные из козьей кожи штаны, заправленные за порыжевшие голенища сапог и громаднейшую, не менее аршина в диаметре, дунганскую шляпу. Весь этот костюм, и сам владелец его прежде всего, возбуждали самое веселое настроение. Однако, едва сдерживая себя, я отвечал по возможности серьезно.

— Ни Павла Кондратьевича, ни вас — извините — не имею чести знать. С кем, позвольте спросить…

— Помилуйте-с! это даже удивительно-с, знаете… они, Павел Кондратьевич, весьма очень известные коммерсанты, знаете… это, того, как его… — перебил меня плюгавенький человек, приходя в неописуемое изумление, как это я не знаю известного коммерсанта Густолесова.

— Не слыхал!.. Так, собственно, вам-то я чем могу быть полезен? — снова спросил я.

— А мы их, это, приказчик, знаете, того-этого… на отчете лавку, знаете, содержали; а ныне возымели это того, знаете, желание повидать свою родительницу, знаете…

Я окончательно ничего не понимал. Приходилось задавать категорические вопросы:

— Ваша фамилия как?

— Тележников, Семен Никитич Тележников… проживали мы, знаете, того-этого, как его… по паспорту в городе Ташкенте, а ныне, знаете, это очинно хотим родительницу свою повидать, потому, знаете, как это, того… И в Писании от святых отцов сказано: чти отца твово и матерь… родительница у нас старушка весьма даже престарелая… повидать желательно…

— Очень похвальное намерение, но я-то при чем тут? Что вам от меня угодно?

— Потому как, знаете, известились мы… это, что вы, Николай Иваныч, в патюшествие, это, изволите вояжировать… с караваном.

— Да-а! Вот что! Действительно, я на днях думаю отправляться, давно уже пора, да вот верблюдов все не мог подыскать. Цены такие лупят, что просто слышать страшно… Так вы со мной желаете ехать? Да садитесь, пожалуйста, что ж вы стоите-то!..

— Известно, мошенники! это, знаете, мы их, можно сказать, буквально понимаем… И в Писании сказано: не мечите бисера!..

Я только рот от удивления разинул.

— Т. е. кто мошенники? вы о ком говорите?

— Эти самые верблюжники. Мы, знаете, это, Николай Иваныч, тоже дела с ними всяческие происходили, довольно знаем…

Оказывалось, что гость хотел мне посочувствовать, что вот, мол, как трудно найти караванных. В этом случае он был совершенно прав и попал в самую чувствительную струну. Ничего не может быть приятнее, как сочувствие постороннего к вашему горю. Вы, обиженные какой-нибудь жизненной неудачей, чрезвычайно обрадуетесь, когда встретите человека понимающего и разделяющего ваше горе. Я, по крайней мере, стал смотреть на своего гостя совсем иными глазами.

При дальнейшей беседе выяснилось, что он желал в караване вместе со мной доехать до Орска, где у него было какое-то «первеющей важности» дело, чтобы оттуда отправиться на родину в Великий Устюг. Лишний человек, да еще русский, не только не мог помешать мне, но был даже весьма желателен: все же веселее скучать в таком долгом пути.

— Только вот что, господин Тележников, вы, может, и не скоро еще соберетесь, а ведь я положительно на днях еду, решил уж и за ценой не стоять: хоть и дорого, а ничего не поделаешь.

— Помилуйте-с, весьма очинно приятно даже… знаете, я, это, и расчет получил от Павла Кондратьича… можно сказать, совсем, знаете, собрался, только…

Видя, что господин Тележников замялся, я спросил:

— Что только?

— Изволите видеть… может, обидно покажется, но это… как перед Истинным Богом… не при деньгах… этого, того, как его… касательно, напримерно, цены? то ись, значит, за провоз сколь положите?

— Так я-то при чем тут? вы попросите арбакеша Казанджикова, — я у него нанимаю верблюдов, — ему ведь все равно по пути; лишний человек не будет в тягость.

Гость вдруг как-то сжался, съёжился, сделался еще меньше и завилял всей фигуркой.

— Нет, Николай Иваныч, знаете, явите эту Божецкую милость! потому как нам не сподручно… притом же не при деньгах-с!.. Сами изволите видеть-с, дорога весьма очень пространственная, притом же хотелось родительнице что ни на есть привезти, знаете, в дом, то ись это… того… я, Николай Иваныч, знаете, дорогой помогу вам, в случае, этого, того…

— Да мне, в сущности, все равно, конечно… Ну, а сколько же вы можете дать за дорогу? — спросил я совсем уже скорчившегося при этом вопросе Тележникова.

— Девять рублей-с, знаете, извольте получить это, напримерно…

— Да он положительно идиот! За такую дорогу предлагает девять рублей, и почему именно девять?! — подумал я, — право, идиот!

Прежде чем мы покончили и условились относительно платы, прошло еще добрых полчаса. Тележников божился, распинался, вилял всей фигурой и торговался так отчаянно, словно он отстаивал собственную жизнь. Наконец, ввиду усиленных просьб, веря, что он действительно «не при деньгах», я согласился взять его с собой за двенадцать рублей.

— Ну, вот и очинно расприкрасно! Знаете, вам Бог поможет за это, Николай Иваныч, того-этого… да и ехать, напримерно, вдвоем совсем другой коленкор выходит-с, знаете… а теперча извольте это, задаток, того-этого, получить!..

При этом Тележников отвернулся в сторону, вытащил из кармана большой красный платок и, предварительно порывшись среди кипы каких-то бумаг, извлек три рубля и обратился ко мне:

— Зелененькую гумажку извольте получить, знаете, по обнаковению, этого-того…

Я взял и еще раз предупредил, что скоро намерен выехать, и потому, чтобы он был готов.

— В самую глухую полночь хоть сегодня, знаете, это, расположен буду, потому как мы, значит, расчет получили и завсегда в аккурате, это…

— Хорошо, хорошо! ну, а теперь, извините, мне надо к хозяину по делам сходить.

— До приятного свидания, Николай Иваныч, знаете, того, в добрый час, это…

Мы расстались.

Казанджиков, собственно, был содержатель верблюдов, а может, и подрядчик; начальником же нанятого мною каравана явился киргиз Нысан Кебеков, олицетворявший собою тип настоящего степняка: длинная редкая седая борода обрамляла скуластое лицо, узкие наискось разрезанные глаза светились природным умом и от всей фигур муллы Нысан-бая веяло почтенностью. Кебеков довольно хорошо говорил по-русски, хотя, конечно, с акцентом; караваны сопровождал почти во все стороны: бывал в Бухаре, бывал в Оренбурге и даже не раз заглядывал в Нижний Новгород; единым словом, тертый калач был караван-баш Нысан-бай Кебеков.

Верблюдов в нашем караване насчитывалось тридцать семь, да двое киргизов ехали на лошадях. Кроме того, два наманганских сарта имели ишаков (ослов); сарты эти, впрочем, ехали до первого караван-сарая, откуда путь им лежал совсем в другую сторону. Левашев также явился на своем «карабаире» [помесь от туркменского производителя и киргизской матки]. Это была совсем вороная, без отметинки, лошадь, как будто покрытая черным атласом, с черными же искрящимися глазами и сухой типичной горбоносой головой. За спиной Иван-бая висела винтовка в чехле из мохнатого бурочного сукна, через плечо — шашка в потрескавшихся кожаных ножнах, а за поясом торчали два кремневых пистолета, да на ремне болтался кривой, отточенный как бритва, ножик.

Я должен еще отметить повара Кулпашку и мальчугана узбека Козюгана Басантиева. Всего же наш караван состоял из 16 киргизов, нас троих русских и таджика-муллы Саид-Басмана.

Душой этого небольшого каравана являлся Басантиев. Это был всего лет четырнадцати мальчик, обладавший необычайной живостью ума и подвижностью тела. Всякое его слово и всякое движение вызывали смех, и вообще он являлся в караване самым настоящим источником веселости и остроумия. Но об нем, впрочем, после.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
заинтриговали, что же дальше будет.. а слог у автора приятный, и описывает так живо и подробно.

Будет трогательная история... но всему свое время... )))
Мне тоже нравится стиль этого автора. И человек он разносторонний, судя по всему: и природой живо интересуется, и путешествует в свое удовольствие... Вот сейчас многие приказчики, то бишь сейлз-менеджеры))), смогли бы так написать? навряд ли...

Я заметил, кстати, что среди авторов туркестанских путевых заметок того времени весьма много лиц с европейскими, преимущественно немецкими, фамилиями... Наверняка дело в немецкой основательности, педантичности; русские, похоже, гораздо реже вели дневники...

прекрасные мемуары. спасибо.

>для «носового» [насвай — rus_turk] висели у него за поясом

я не знаю как тогда, но сейчас киргизы-казахи насваем как раз жевательный табак называют, а не нюхательный.

Да, насвай - не нюхательный табак, эту смесь кладут в рот (обычно под язык).

>> постоянно клал изрядную щепоть его за щеку, что вообще, к слову сказать, в большом употреблении в Туркестанском крае

Поскольку казак носил свой "носовой" не в обычной табакерке, а в восточном тыквенном сосуде, можно предположить, что это именно насвай. Ведь насвай тоже называли "носовым", а не только нюхательный (народная этимология?).
Обычно считается, что слово насвай/насыбай происходит от растения нас, которое употреблялось в наркотической смеси до табака.

летнее "детство-отрочество-юность" я провел в Чуйской долине, и посколько проходило оно отнюдь не по Л.Н. Толстому, то про насвай я знаю в принципе достаточно. ;) кстати, еще смутила тыквенная баклага (если она конечно для насвая), так как последний обычно носили в кисетах. видел пару таких в этнографических музеях в бишкеке и караколе.


)))
Тыквенные табакерки - в Узбекистане, где традиции оседлой сельскохозяйственной культуры более развиты. Сейчас эти насковоки продают как продукцию народных промыслов на сувениры.

ну у узбеков все может быть. а у киргизов коммунизм начинался с советской власти плюс традиции сельхоз культуры ))

А тыквенная табакерка для насвая называется наскаду (по-персидски) или насковок (по-узбекски)

  • 1
?

Log in