Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (4)
Tatarin
rus_turk
С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.

Башкиры Пермской губернии

XX. Радость мусульман

Вечером мы с Сайыдзяном отправились в свою Елпачиху, где ожидала нас большая толпа народа. Все радовались и поздравляли меня с победою над христианством. Но на совести у меня было тяжело, — я совсем не радовался… На следующий день зашел ко мне сын Муртазы Адутова и предложил мне снова жениться. Я согласился и только спросил:

— На ком же прикажешь, Сайыдзян-агай?

— А вот знаешь большой дом около нас? тут живет вдова Адутова, родственница наша; она еще молодая, годов 22-х, очень красивая, имя ей Хатыра; она имеет свой дом, лошадь и корову. Я благодарил Сайыдзяна и на другой же день стал семьянином. Я восхищался законом Мухамеда и готов был признать его истинным для всего человечества. Да как и не хвалить такой веры! Я перешел в мухамеданство — и разбогател: у меня есть дома, лошади, коровы, да и жен переменил уже косой десяток — вдовушек и девушек, которые охотно шли за меня как «за праведника», украшенного добродетелями мусульманского пошиба. Вот и зажил я с Хатырой, не зная никаких забот и нужды. Как глава дома, я давал только советы, и не только своим домашним, но и чужим: я всем и каждому приказывал помнить «шаригат». «Что делаете, развратники?» — часто я громил всех. Меня стали бояться: «Муртаза-мулла идет!» — со страхом говорили многие. (Если мусульмане готовы были поставить высшим муллою «Муртазу-русака», не знавшего их грамоты и ничего не понимавшего, то что можно сказать об их «родовых» муллах!) Муллою же прозвали меня за то, что я хорошо узнал «шаригат», и особенно за то, что аккуратно выполнял «намазы», ходил постоянно в «чалме» и, подобно мулле, часто давал советы. А мне самому звание муллы придало гордости и увеличило мое самолюбие и самомнение. При этом предсказание святого слепца, хазрета деревни Кузмияровой: «Он будет великий мулла» меня воодушевляло. Я и сам уже начал помышлять: не святой ли я на самом деле? Я стал строгим; я даже производил как бы экзамены многим для удостоверения, знают ли они «ислам», т. е. исповедание Единого Аллаха. И предо мною трепетали. К исповеданию: «Ль иляга илля ллаги…» я строго требовал добавления: «Ашхаду Анля илля ллаги ваашхаду Мухаммяд рро Габдугу ва ррасулю», что означает: нет иного бога, кроме Аллаха, и нет другого пророка великого, кроме Мухамеда. За это мусульмане полюбили меня еще более и чаще начали приносить мне дары деньгами и натурою, а женщины чаще предлагали мне себя: «Только молись, Муртаза-абзей… я и завтра приду, когда велишь». Хотя я уже сделался очень гордым, но к женщинам оставался милостивым, и, видя их искреннее желание спастись и угодить Аллаху, я велел им приходить ко мне. А на эти добрые дела настраивал женщин известный старожил Елпачихи, бабай Шакир, который с жаром проповедывал этот разврат, особенно когда он замечал, что женщины и девушки их, по примеру русских, уклонялись от самопожертвований, и потому он запрещал им всякое сношение с русскими женщинами. Однако же Шакир находил последовательниц Мухамедова разврата и направлял их ко мне — «безгрешному». Он даже свою родную дочь направил ко мне — молодую, красивую, — которая явилась ко мне и, как праведника, просила меня сжалиться над ней и принять ее самопожертвование. Хотя мне и жалко ее было, Зямилю, но исполнял ее желания во все время моей жизни в Елпачихе. Между ее подругами пошел уже разговор, что она скоро будет матерью от «праведного» Муртазы. Но сбылось ли это, я не знаю, ибо мне скоро пришлось уехать к «святому» Зайнулле Расулеву в г. Троицк Оренбургской губернии. О таковых моих делах узнали и русские, которые при встречах спрашивали меня: «А сколько еще девок „освятил“ ты, праведный Муртаза?» Особенно зло смеялся надо мною Иван Егоров Пирогов, и я уже задумал было отомстить ему за это совращением его дочери в магометанство и занялся составлением плана для сего. Иван хорошо знал меня, как равно и деяния мои «во славу Аллаха», ибо нередко при нем мусульманки приходили ко мне. Тогда он, обыкновенно зло улыбаясь, уходил от меня, хотя я для приема этих «благодетельниц» имел особую комнату, отдельную от жилья моей жены, Хатыры. Однако же все это стало надоедать мне. И вот, по внушению Аллаха, я собрался съездить к святому Зайнулле Расулеву в г. Троицк. И этот святой оказался отъявленным хитрецом и плутом, как увидим из дальнейшей записи. Тотчас ехать в Троицк мне еще не удавалось. Наступила рабочая пора — сенокос, когда дома оставались только богачи, поедавшие молодых баранов. И мне пришлось также сидеть дома. Как-то около полудня ко мне приехал молодой татарин с молоденькою красивою девушкою. Из разговоров выяснилось, что эта девушка русская, желающая перейти в мусульманство, она соблазнена этим молодым татарином одеждою и деньгами. Мне почему-то жалко стало эту девушку. Так как татарин не знал русского языка, то я начал уговаривать эту девушку не бросать христианства ради мусульманства, которое я начал описывать нехорошими красками, но она стала оправдывать свой поступок тем, что Аллах сделал ее теперь богатою, и она показала мне много денег и украшений на груди из серебра. Я понял, что она меняет веру только по прельщению, и я стал усиленно внушать ей хорошие мысли в отношении к христианству; причем я, вопреки своим убеждениям, стал порицать мусульманство. К моему немалому удивлению, она скоро согласилась со мною и дала обещание бросить свое дурачество и примириться с своими родителями, которые живут в г. Осе. Она исполнила свое обещание, ибо чрез некоторое время я видел ее в г. Осе на работе с русскими девушками; она достала серебряный шейный крестик и показала мне.

— Спасибо, Муртаза, — говорила она, — если бы не послал Господь тебя, я осталась бы татаркою; мы думали, что ты поможешь мне отатариться, а ты помог мне исправиться; дай Бог тебе здоровья, да и самому бы тебе помог Господь выпутаться из поганой жизни.

— Нет, милая, я не пойду назад, ибо я уже совсем стал мусульманином и люблю Аллаха, для меня это настоящая вера.

Я тогда сам себе удивлялся, как это я действую против своих же убеждений; почему-то, незаметно для себя, я одобрял христианство. А девушка та даже плакала, благодаря меня за вразумление, и сказала:

— Я с радостью пошла бы за тебя замуж, когда ты возвратишься в Христову веру.

Я не видался более с этою девушкою. Спустя несколько времени, я снова поехал в город, и на дороге окликал меня крестьянин. Я остановился и смотрю, мужик улыбается.

— Али не узнал? — говорит он.

Смотрю, это Прокопий.

— Ну, как живешь? — спросил я.

— Слава Богу, всю свою глупость бросил; теперь работаю и кормлюсь. А тогда вражия сила овладела мною, и я готов был сменять Христа на богатство… Вот если бы и ты, Муртаза, опомнился!.. Что так сердито смотришь? али не пойдешь обратно?

— Конечно, не пойду, и лучше не предлагай мне, я и думать боюсь, чтобы стать вашим…

— Да ты, Муртаза, видно крепко запутался. Нам не советовал, а сам в болоте тонешь…

Я даже затруднялся, что мне на это ответить Прокопию… Я как будто с досады сказал:

— Я для Бога стараюсь.

Сказав это, я и сам испугался. Если для Аллаха это было, то ведь за мои-то советы христианам может наградить меня только Христос; и мне стыдно стало пред Прокопием. «Мухамед велит распространять свою веру даже огнем и мечом, а я целую семью отклонил от этой веры. Старый хазрет пророчил мне проповедничество мусульманства, а я что делаю? О Алла, Алла!» — думал я. Но в тайнике души моей что-то успокаивало меня, и я не знал, чему это приписать: от Мухамеда ли это или от Христа? А Прокопий мне кричит:

— Что голову-то повесил, или на душе тяжело стало? Может быть, что-нибудь из нашей жизни вспомнилось тебе?.. Наверно материнская молитва хлопочет о тебе.

— Ладно, ладно, домой пойду; скоро нужно в мечеть идти, намаз совершать.

Я больше не слушал Прокопия: что-то давило грудь мою, голова моя кружилась, и я крупною рысью погнал свою лошадь.

На вопросы жены, что скоро воротился, я молчал и только со вздохом говорил: «Ох, Алла, Алла». Но потом все было забыто и пошло по-прежнему. Пережитое за эти дни волнение совершенно прошло, и я продолжал свою мусульманскую жизнь. Однажды пришел ко мне Мустафа Музофаров и высказал свое недоумение, почему я давно никуда не хожу, а потом позвал меня к себе, и я пошел. На пути нам встретился Нигамай Азьматов из д. Чувашевой, дал мне рублевку и пригласил к себе в гости.

— Да и дело для тебя есть, если пожелаешь, — добавил он.

— А что такое?

— Да ты ведь столяр, так сделай мне два стола да кое-что окрась.

Я пошел к Мустафе. День был очень хороший, народа на улице было очень много. Многие, увидя меня, вставали и давали «салям». А из этого видно, что они относились ко мне с почтением.


XXI. Мусульманские замыслы

У Мустафы Музофарова было два сына: Махмуд 18 л. и Абдулахад 15 лет. Мустафа жаловался, что русские жмут мусульман со всех сторон…

— О Аллах! Я буду учить Ахада и сделаю его великим человеком, подобно Максудову… Чтобы он поддерживал мусульман. Нам плохо приходится от русских; нам хочется свергнуть от себя это бремя. Дело это важное, Муртаза-эфенди, нужно действовать настойчиво и неотступно; нужно втянуть в это дело богачей, а мы будем только народ учить не поддаваться русским… А то ведь совсем плохо стает. Нужно завести особый порядок для башкир. Я сам из казанских татар, а наш народ деятельный, не такой, как пермские башкиры. Правительство навалило на них тяжесть, а они везут… Надо столкнуть эту тяжесть да свободными стать. 10 л. тому назад они были богаты; сколько у них было лесу, земли, лугов; а теперь обманули их и отобрали у них все; землю их заселили русскими; да и по вере стесняют их: мусульман обращают в свою веру, а нам не велят. Пророк Мухамед завещал нам даже огнем и мечом обращать людей в нашу веру, а нам не только войной, но даже и тихою проповедью заниматься не велят. Значит, будучи под властию русских, мы не можем исполнить самой главной своей обязанности. По-моему, мы все должны объединиться. Стало быть, мы теперь же должны составлять кружки, которые будут разрастаться, а потом мы войдем в силу; в других местах уже действуют. Вот на моей родине (Казань) давно собираются освободить казанский народ от русской власти; в Туркестане тоже стараются начать дело: наши дали там понять, как нужно вести «дело освобождения». Нас, Муртаза, 20 миллионов… неужели мы пропадем! В наших газетах говорят, что русское правительство боится мусульман, потому что «они пошли вперед». Вот видишь, везде стараются, и мы не будем сидеть. Тебе, Муртаза, я верю, ты искренний мусульманин и поможешь своим. Смотри, как уважают тебя, и ты что скажешь, будут слушать. Кстати, башкиры народ темный и из них можно все сделать.

Мустафа хотя и говорил, но, по-видимому, не все, а что-то скрывал, еще не вполне доверяясь мне. Видно было, что злоба против русского правительства кипела в нем, глаза его блестели зловещим огнем. Я догадывался, что у мусульман готовится всеобщее восстание, в котором и мне придется быть участником и с оружием в руках идти на христиан… После этой мысли так и обдало меня холодом: а вдруг я встречусь с родным братом, защищающим христиан!.. Нет, я ведь мусульманин, и шаригат не велит щадить даже и отца с матерью, когда я иду за веру… Но этою мыслию я не успокоился: у меня пропало желание возмущать мусульман против христиан.

Мустафа ждал, что я скажу по поводу проектов его, и мне не приходилось молчать. Я начал:

— По-моему, Мустафа-абзей, нужно действовать осторожно. Давайте прежде сплотимся и будем помогать друг другу, исправлять хозяйство; составим «союз взаимопомощи»; к нам будут присоединяться другие. Богачи наши будут давать деньги, которые после пригодятся нам. Смотря на наш аул, появятся союзы и в других аулах, а потом составим общий союз…

— Вот это верно, хорошо! Так и будем действовать. Ты вот достроишь свой дом, а потом мы дадим тебе 15 десятин земли… больше дали бы, да русские у нас много отняли… пока молчи, Муртаза: с весны 1911 года мы начнем дело. А зимою мы составим «союз».

Мустафа ликовал. Но старик напрасно ликовал: с башкирскою ленью никогда никакого союза не составишь; а раз нет союза — не будет и восстания, ибо при таких условиях всех переловят до единого. Я знал, что ничего не выйдет, и на душе у меня стало легче.

Я простился с Мустафою и ушел, про себя рассуждая: хорошо, мусульмане восстанут на «кафиров», которых они так ненавидят, и это возможно, если вспыхнет восстание в Туркестане, а они этого ждут. Но и тут они ничего не поделают, если не случится в то время еще войны с Япониею или Китаем, о которой они уже поговаривают… Тогда, говорят они, мы восстанем во всей России и устремимся в Казань. И вот у нас будет свой Туркестан, и царство Казанское восстановим… и тогда «вольно» заживем. А еще можно присоединиться к Турции. Турция заботится об нас; она, под предлогом каких-то дел, присылала в Россию своего министра в прошлом году, который обстоятельно беседовал с русскими мусульманами. В Казани же он, оставшись с русским генералом, не знающим по-татарски, приглашал к себе мусульман и по секрету вел с ними беседы, татары все рассказывали турецкому министру и жаловались, что им воли не дают, стесняют, трудно жить… Министр будто осердился и сказал, что «в Петербурге меня обманули, уверяя, что вам живется хорошо». Министр будто сказал: «Еще немного потерпите, скоро заживете свободно…» Подобные разговоры я слышал как от казанских татар, так и от пермских башкир и от киргиз Тургайской области, ибо я шатался везде и знакомился больше с мусульманскою интеллигенциею. Из подобных разговоров я понял, что турецкий министр приезжал с какою-то тайною целью. Мне становилось очень жутко, когда и меня считали соучастником начинающегося «освободительного» движения. Старики говорили мне: «Ты тоже мусульманин, Аллах избрал тебя, может быть, нарочно, послужить нашему делу… Ты опытный мулла и словом поддержишь мусульман…» А у меня в это время, пред моими глазами, блестят кресты, хоругви, иконы… так что я даже закрыл свои глаза, как бы от страха.

После этих разговоров во сне мне представилось, что масса мусульман стремится на христианские отряды… У наших лица злобные, глаза горят зловещим огнем; слышится крик и рев; ножи, сабли, ружья, топоры — так и блестят на солнце. Наше мусульманское знамя — черная широкая полоса на длинном шесте — неприятно бросается в глаза даже мне, татарину… Сам я бегу во главе этой беспорядочной толпы… Но христиане тихо идут навстречу без шапок, несут хоругви, кресты и две-три иконы. И все это блестит на солнце, так что я и смотреть не могу… они как-то уничтожают нас, а я теряю силы. Христиане поют что-то, как будто у них не война, а только торжественное шествие. Вот и лицо брата моего мелькнуло; он посмотрел на меня, но узнать не может, ибо у меня большая борода и на голове чалма, а в руке большой ножик, и я громче всех кричу «Аллах!» Вижу, что у христиан нет оружия, а только кресты да иконы… Я стремлюсь воодушевить своих, но, оглянувшись, вижу, что мои ратники бегут в беспорядке назад… Не смогу выразить, что со мной делалось; я соскочил с постели и изо всей силы кричу «Аллах»… Сожительницы мои все перепугались: «Он, видно, Аллаха видит во сне… вишь как побледнел…» — говорят они. А я трясусь как осиновый лист. На их вопросы я отвечал: Аллаха видел, всем нам велит молиться, а урусов не трогать. «Алла, Алла», — залепечут слушатели и замолчат, больше не разговаривая со мною, ибо им хочется бить урусов. Однако же говорят: «Муртаза душой с Аллахом гуляет».

Подобные сновидения стали часто видеться мне, и я начинал тревожиться, не понимая их истинного значения… Я подумал: шайтан показывает мне торжество урусов над нами, чтобы я сбился с пути освобождения «правоверных» от власти русских… Эти видения начали влиять на меня, и я еще искреннее стал молиться Аллаху, обещаясь непременно ехать к св. Зайнулле Расулеву в Троицк, и как можно скорее, чтобы он дал мне такое письмо, которого боялся бы шайтан, для ношения его на груди как чудодейственного талисмана. Эта мысль гвоздем засела у меня в голове и помрачила все другие мысли и желания. Я стал выжидать удобного случая ехать к великому святому. Я отправился к Нигамаю Азьматову в деревню Чувашеву. Нигамай принял меня хорошо, и мы с ним ели и пили «во славу Аллаха» целый день. Сам он собирался в Пермь, а мне дал 10 р. и добавил:

— Если представится случай, совращай русаков в нашу веру; понадобятся деньги — найдешь. Если меня не будет дома — сын мой, Абдулла-мулла, даст тебе денег; теперь мы начинаем действовать.

Я ответил ему, что я сам знаю, как нужно действовать.

— Так, Муртаза-эфенди, старайся, исполняй предсказания старого хазрета кузмияровского. О тебе теперь уже далеко знают, что ты нам делаешь добро, — добавил он.

Нигамай уехал в Пермь на две недели, а потому я не стал дожидаться его и ушел домой. У меня на душе было неспокойно: мало, видно, я молился, или не делал добрых дел. А может быть, и св. Зайнулла тянет меня к себе этой тоской души. Я много раз прислушивался к голосу души своей, и как только затоскую, так уже и знаю, что Аллах требует от меня добрых дел… И я прибегал к разврату с женщинами, в угоду Аллаху, и даже искусственно разжигал свои страсти. Или же начинаю ходить к муллам и объедаться, «во славу Аллаха». И действительно, после подобных развлечений я приходил в какое-то отупение и думал, что, видно, так нужно. Но в совести моей слышался другой голос, с большой силой говоривший мне: не то ты, Степан, делаешь… и в подобных случаях я никогда не слышал своего имени «Муртаза». Душа моя стала беспокоиться, и я понял, что «пакостями» не успокоишь своего сердца и что эти пакости предлагал мне шайтан, в лице татарского «Аллаха», в чем я в настоящее время окончательно убедился. Я начал сильно страдать духом и средств утоления своей печали в мусульманстве не находил. Для развлечений я чаще стал ходить к знакомым, и как-то раз направился к мулле Гаривзяну. От объядений я стал отказываться, ибо у меня, кажется, и желудок расстроился, или же от душевного беспокойства и пища не шла на ум. Я и Гаривзяну высказал, что меня что-то беспокоит.

— О Муртаза! Это троицкий Зайнулла-ишан желает видеть тебя у себя; ты обязательно съезди к нему, он святой, чудеса творит, предсказывает вперед каждому человеку; он и тебя давно знает и видит оттуда все дела твои. Ты хорошо служишь Аллаху, вот он — Зайнулла — и любит тебя. И кузмияровский хазрет тоже правду говорит, и все исполняется по слову его. Он сказал тебе, что скоро будешь великий человек, это и исполнится; вот мы сами это увидим. Только ты, Муртаза, все исполняй, что шаригат велит, и ты святым будешь навсегда. Ты уже и теперь безгрешный как младенец, и совсем безгрешно живешь.

Но я высказал ему, что чрез женщин не могу служить Аллаху.

Мулла испугался и почти воскрикнул:

— Ты разве мало ешь, Муртаза? ты больше ешь, и все исправится… но женщин бросать нельзя.

Потеря спасения меня устрашила, и я тут же у муллы стал снова стараться больше есть. После напала на нас такая лень, что клонило нас спать, для чего я поспешил к своей Хатыре.

На другой день у меня много собралось гостей; был Муртаза Адутов, а прочие все молодежь, от которой он скоро ушел; здесь был Гата Байкеев, учитель народной школы Казанской губернии Мамадышского уезда; Хакимзян Адутов, родственник Муртазы, также учитель; еще были трое из башкир, не особенно из важных. Все они были женаты, даже не по одному разу. Я, как увлекшийся религиозным делом, говорил больше о вере, хотя они и не желали этого. Я даже укорил Хакимзяна, что он лишне вращается среди русских и стал забывать шаригат; а потому, если он не исправится, я обещался выключить его из списка мусульман. Хакимзян оправдывался, но и оправдания его я не принимал. Я почему-то сильно взбесился и начал бранить своих гостей, кроме Гаты Байкеева, ибо он держал мою сторону. Но и он напугался, когда глаза мои налились кровью и метали огонь, а я трясся от злости.

— Если бы ты не говорил о шаригате, то я сказал бы, что в тебе был сам шайтан, — сказал Гата.

Или от наболевшей души моей проявилась такая злоба, или же Аллах играл мной, как игрушкой, — не знаю. Я готов был убить всякого татарина, не соблюдавшего шаригата. Равно и Хакимзяна я зарезал бы, если бы не был он у меня гостем. Ибо за убийство нечестивца я получил бы награду, а за убийство гостя — наказание; я мог подстеречь его на дворе или у ворот и там убить; тогда это убийство было бы во спасение души… Но я был незлопамятен, за что меня они осуждали; почему и не подстерег Хакимзяна и не убил его. Я понял теперь, что рука милосердого Христа спасла меня от убийства.

С Хакимзяном вышла у нас размолвка вот из-за чего. По случаю уразы (пост) я сказал:

— Какой хороший шаригат у Мухамеда, по воле Аллаха! день постись до захода солнца, а ночью ешь сколько угодно и что угодно; пять «намазов» в день исполни и спасешься. А вот у христиан молись немного и ешь весь день, хотя только постное, какое же в этом спасение? Видно, что Мухамед был настоящим пророком, когда так хорошо поставил веру. Вот и жен дает много, меняй сколько хочешь. А у христиан одна жена… они не спасутся.

А вот тут-то и идеальность у христиан, — сказал Хакимзян, — тут-то и порядок при одной жене, животности меньше. Мухамед не пророк, а ловкий плут, для своих интересов; он создал закон никуда не годный или годный только для тех, которые о душе не заботятся, а только о теле. А потому все и опровергают его пророческое достоинство. Он не пророк, а грешный человек… У меня свои опыты: если бы я был христианин, то у меня не было бы никаких раздоров в семье, какие вот теперь, и я…

Мне стало стыдно: я не дал ему продолжать богохульство в ущерб интересам ислама. Хакимзян показался настолько мне противным, что я, не помня себя, схватил нож и хотел зарезать его. Но я, как блюститель шаригата, в тот же момент вспомнил, что он гость у меня, а убить гостя нельзя в своем доме, а вот когда он выйдет за ворота моего дома, можно будет и убить его, что он и сам предчувствовал. Но сердце мое успокоилось и я перестал думать о лишении его жизни. На другой же день молва разгласила, что Муртаза строгий блюститель шаригата, так что «для Аллаха» чуть не зарезал Хакимзяна… «Должен был зарезать его, и напрасно оставил живым», — говорили многие. Да и я сам раскаивался, что согрешил пред Аллахом, не зарезав богохульника. На другой день утром я пошел к Муртазе-хаджию чай пить, а дома оставил свою Хатыру, дозволив ей пригласить на чай соседку, которая часто ходила ко мне, прося моих молитв и жертвуя собою мне «во славу Аллаха». Муртаза-хаджий принял меня радушно и скоро заговорил о вчерашней моей истории с Хакимзяном.

— Очень жаль, Муртаза-эфенди, что ты не заколол Хакимзяна; но ты молись, и тебе Аллах простит эту оплошность; его, собаку, давно бы надо заколоть…

— Да он ведь родня вам, а вы не жалеете его!

— Вот знаешь, наш шаригат не велит жалеть ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры… а тут Хакимзяна буду жалеть… да за такие-то слова я своей рукой зарезал бы его…

Муртаза объявил мне, что «чрез три дня „ураза“, а в Кузмияровой у святого хазрета уже началась, а в Чувашевой завтра начнется». Меня это смутило, ибо я еще не знал, что уразу можно начинать в разное время. В прежние года я не получал таких предупреждений.

— Почему же это так? Ведь «ураза» или, вернее, «байрам» должен начинаться у всех в один день?!..

— Это ты говоришь ладно, но у нас поставлено по луне начинать, каждый год на 12 дней вперед; а теперь сильное ненастье и луны не видно. Я понял, что если луны не видно, то нужно начинать пост по указанию «аксакалов», т. е. седых стариков. Да ведь это и не важно, лишь бы была ураза да байрам, а больше ничего не нужно.

И вот наступила уже девятая ураза моего мусульманства. Лучше всего мне нравилась ураза в Елпачихе, потому что там приходилось есть мяса гораздо больше, чем в других селениях. По настоянию мулл, я опять начал обжираться через силу, «во славу Аллаха». «Аша, аша, Муртаза, — подгоняли меня муллы, — только днем не ешь, а ночью — чем больше, тем спасительнее». И я надрывался да ел, видя в том свое «спасение». В течение 30 дней я почти в каждом доме у богачей объедался, «во славу Аллаха». В это же время я набрал много денег и чаю. После «Гайыта» у меня скопилось очень много денег и чаю. При этом я положительно становился скрягою. Но я не жалел и на бедных, почему ко мне много стали ходить бедняки.

И вот когда прошла «ураза» и «байрам», меня смелее потянуло в Троицк, да и средства на дорогу теперь у меня были.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
Косой десяток!

Косой десяток, большое множество. У него косой десяток (т. е. женщин), вся Казань. (Толковый словарь живого великорусского языка В. И. Даля под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ)

Вот-вот, я прямо обалдела, так давно не слышала этого выражения.

Адутов

(Anonymous)
Гарифзян-мулла, мой дед,окончил религиозный ВУЗ в Казани. Вместе с бабушкой учили детей, на дому и в мечети, по многим предметам,в т.ч. и по математике. У них была скобяная лавка на половине 1 этажа, дом до сих пор стоит, правда, перестроенный.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account