Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (8)
Tatarin
rus_turk
С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.

Дервиш. Фото П. А. Лейбина (г. Верный)

XXX. Братья Акочуровы

Сунагат-мулла выдал мне пуд пшеницы как «гашир». Потом я побывал у Акочуровых, заходил к есаулу, среднему брату. У него сидел азанчи, с которым они долго шептались. «У нас все хорошо идет… я радуюсь, что наш народ встает на видное место и все стали обращать внимание на нас; в недалеком будущем ислам встанет во главе всех религий… Только нужно еще постараться набрать побольше в нашу веру русских…» Он был чем-то взволнован и не охотно говорил. После того я побывал еще у вахмистра, занимающего у них важную позицию. Этот говорил со мною охотнее; он говорил: «Акочуров не надеялся на тебя, хотя ты и мусульманин; но потом, когда ты показал ему свои документы, он уверился и в тебя, и даже в пятницу велел тебе опять прийти к нему. Он теперь говорит, что такими, как ты, нужно дорожить, и оказывать особое уважение, напоказ другим. Вот на тебе обратно твои бумаги, а в пятницу пойдем к нему вместе». Затем вахмистр стал объяснять, кто такие Акочуровы: «Акочуровых 5 братьев; все они богаты и влиятельны. Один из них, кажется, губернатором в Ташкенте; один брат — полковником в Оренбурге; этот есаул, а там еще за ним — прапорщик, и один учится на офицера в Киеве. Они, на случай, добиваются воинского начальствования… Им очень желательно послужить своему народу, почему и стремятся занимать такие должности». По другим упорным слухам, они поддерживают мусульман своею властию, данною им от Государя… Из всех их разговоров понятно, что все они стоят за мусульман и злоупотребляют доверием правительства.

В комнату вошел старик Рамазан и заявил мне, что лошадь готова, нужно ехать собирать «гашир», по приказанию ишана. Я простился с хозяином и поехал. Я набрал пшеницы пудов 50 и продал ее за 26 рублей… А на душе у меня, однако же, было тяжело, а потому я раздавал деньги бедным, думая облегчить этим свои душевные страдания. Но вот я вспомнил, что здесь где-то есть русская женщина, принявшая мусульманство, и начал отыскивать ее. Я спросил одного татарина, где живет таковая.


Фатима

— А, это Фатима. Зайди ко мне, и я позову ее; она об тебе уже знает, даже желает видеть тебя.

И вот чрез несколько минут пришла «Фатима»; поздоровались, но руки не подали. Я начал было разговор о том, как она попала в мусульманство. Она отвечала неопределенно, и я подумал, что она просто увлеклась привольною мусульманскою жизнию да распутством, прикрытым «шаригатом», получающим оттого имя добродетели. Однако же в душе-то я одобрял ее…

— Сначала я была у родителей хорошею дочерью, по исполнении 18 лет моей жизни меня выдали замуж. Мы с мужем жили хорошо только два года (в г. Троицке). Муж мой, будь он проклят, был слесарем; к нам стали ходить его друзья и знакомые, начались у них попойки. Муж мой стал пить, а пьяный шутил со мною при товарищах до бессовестности; а на него глядя, и товарищи его стали относиться ко мне нехорошо, бесстыдно, шутили и острили со мною при муже, а он молчал… Чрез два года я сделалась нехорошею женщиной, подружилась с одним из товарищей мужа и стала обманывать его. С того времени муж опротивел мне, я бросила и ушла к татарину, с которым мы уехали в Кустанай. Там я познакомилась с другим татарином, который обещал жениться на мне, если я приму магометанскую веру. Но я не согласилась на это. У меня страшно тяжело было на душе, но не знаю отчего, хотя я подумывала, что за грех мой с татарином страдает душа моя, что и высказала своему сожителю. А он посоветовал съездить к Зайнулле «святому». Я поехала. Зайнулла не разговаривал с нами много, он посоветовал обратиться в мусульманский совет в Троицке, который и научил нас подать прошение о зачислении меня в мусульманство: «Там от твоего имени будут хлопотать… А перейти в нашу веру тебя призывает сам Аллах, — добавил он. — Ну и хорошо тебе будет, если ты примешь ислам, грехов на тебе никогда не будет, ты будешь как младенец. Теперь на тебе много грехов, прими нашу веру и очистишься… Вы, христиане, идолопоклонники, а попы ваши ходят в церковь только мешать молитве, да пускают дым, который только шайтаны в аду пускают, для себя дымят… А ты такая славная, умная и знатная… Ты, видно, не знала, что вера урусов нехорошая…» Я сказала ему, что, по-своему, я веровала прежде хорошо, да в последние годы сбилась с толку. «Ну вот: ты не сбилась, это Аллах призывает тебя; не теряй время, переходи в нашу веру, жизнь твоя поправится». Хазрет посмотрел на какую-то книгу и сказал: «Я теперь подробно вижу жизнь твою в будущем: ты будешь, Фатима, знатною мусульманкою». А, пожалуй, и верно, — подумала я и перешла в мухамеданство, хлопотали за меня они сами. Комитет у них сильный, там все богачи Яушевы, Яманчаловы и другие. Да я еще не все тебе рассказала. Я уж больно сильно распутничала, страшно сказать, за что стала совесть мучить меня. Я хотела все бросить да возвратиться, в церковь ходить начинала, но ничего не выходило: каяться-то не могу и молиться разучилась. Пред людьми-то было стыдно, и мне казалось, что все смотрят на меня. А между тем мой сожитель обобрал меня и бросил; слово-то хазрета Зайнуллы относительно моей будущей знатности не исполнилось… А душа моя продолжает страдать… Я сказала об этом мулле, а он и говорит мне: «Молиться надо; хотя ты и безгрешна как ребенок, но по шаригату надо молиться». Вот я и молюсь, но на душе холод, будто огонь погас.

Фатима горько заплакала. На мою просьбу рассказать мне свою жизнь еще подробнее Фатима отказалась. Ни имени своего христианского, ни происхождения она не открыла мне. Я пробовал было, вопреки своему убеждению, поговорить в пользу христианства, но она обругала меня. Живя у муллы, она научилась бороться с христианством и упорствовать в мусульманстве. Она окрепла в своих пороках и не может оставить их, тем более что они прикрыты «шаригатом», охраняющим разврат весьма тщательно под именем добродетели. Я по личному опыту убедился, что сама по себе Мухамедова вера не дозволяет человеку рассуждать о вере и о душе; она только внушает всем и каждому, всех состояний и положений, какую-то апатичность и тоску, чем и выражается ее ложь. Но не то бывает в вере Христовой: только начни жить по-христиански, тотчас же почувствуешь близость Христа, душа успокоится, почувствует радость, и любовь охватит все существо человека, в чем и познаем истину Божию. Не то у язычника — Мухамеда: у него познается только сладострастие, а на душе скорбь и тоска, сопровождаемая раздражением и фанатизмом. Я познал это собственным опытом. Заглохшая у мусульманина совесть почти не пробуждается. Только в христианстве человеческий дух может найти мир и успокоение. Горе тому отступнику, который оставит истину Христову. Но и богохульник, хотя в сердце своем, скажет, что христианство богооткровенно. Правда, руководствуясь своею «самоуверенностию», как вот и я, «Муртаза-мулла», мы иногда говорим: «Сам хорошо знаю и понимаю все, но это есть не что иное, как голос самолюбия и сатаны». То же самое делалось и с Фатимою: она страдала душою, да не понимала источника и причины своих страданий. Хотя мне и хотелось указать ей истинную причину страданий и поговорить о христианстве, но она и слушать не хотела. Она только выразила свое желание быть моей женой, но я отказался от такового предложения. После встречи и разговоров с Фатимой я пошел к старику Рамазану, который оказался очень сведующим человеком. Он много говорил мне о жизни мусульман в прошлом и сравнивал ее с настоящею. Он постоянно высказывал презрение к «урусам» и хулил их жизнь, и выражал желание избавиться от них, уничтожить их с лица земли.


XXXI. Всемирный потоп по-мусульмански

Он заговорил кое о чем даже из истории и стал переводить некоторые места из Корана. Из книжки преданий он начал, между прочим, рассказывать о «всемирном потопе». Меня заинтересовало. Мне хотелось узнать, как он будет рассказывать, сходно ли с нашим библейским повествованием о том же событии. На это Рамазан, хотя с заметною неохотою, начал рассказывать:

— Слушай, Муртаза-эфенди, что говорится в нашей книге о великом пророке Нухе (Ной). Когда народ стал сильно портиться, забыл ислам — Коран и шаригат, — стал жить развратно, начал дружить с кафирами, тогда он забыл и Аллаха. Тогда они перестали молиться Богу и повели плохую жизнь, как вот теперь «урусы». В это время самый главный из ангелов ходил по земле и увидал, что народ развратился и не живет как должны жить правоверные. Жабраил (имя ангела) пошел на небо, в рай к Аллаху и стал жаловаться на народ: «Ай, Аллах! народ забыл тебя и не молится, не приносит Тебе и жертвы, живет по-кафирски». Аллах прогневался на народ и хотел тотчас же погубить его. Но Жабраил был ловкий ангел, сознался, что всех людей он не видал, а потому могут найтись люди, живущие еще мусульманами. Вот он и предложил Аллаху Самому сходить на землю и посмотреть на всех. Аллах послушался Жабраила и сказал ему: «Приведи меня к тому народу и поставь на высокую гору, а я посмотрю».

Далее лист книги был чем-то замаран, а потому он не мог разобрать писаного. Но в свое оправдание он добавил:

— Видишь ли, Муртаза, оно так и вышло, что на земле были и праведники. Когда Аллах и Жабраил спустились на землю, нашли гору и взошли на нее и спрятались в кусты, а оттуда стали смотреть, что делается на земле. Действительно, народ беззаконничал, Аллаха забыл. Аллах разгневался и хотел наказать всех огнем или уморить мором, чтобы всех покончить и сотворить людей послушных. Аллах с Жабраилом разговаривали громко, а народ шумел, — знаешь ведь, кафыры как кафыры… У них всегда шуму много…

Рамазан опять начал по книге:

— Грешит народ, не стало хороших мулл. Только один Нух остался полным мусульманином по-прежнему. Нух пошел на ту же гору, где был Аллах и Жабраил, но только с другой стороны, и ветер дул от Аллаха… Нух молился, а Аллах не слыхал… а от костра, на котором лежал жертвенный баран Ноя, дыма не было видно. Однако же Нух услыхал незнакомый разговор и, окончив молитву, пошел в ту сторону, откуда слышал голоса. В это время Аллах и Жабраил собирались уходить в рай и уже встали… И вот Аллах увидал Нуха и спросил Жабраила: «Кто этот человек?» А Жабраил отвечал, что он хорошенько сам не узнает, ибо настали сумерки. Тогда Аллах обратился к Нуху: «Ассаляму галяйка!» Нух отвечал: «Вагаляйкум асалям», хотя кроме кустов ничего не видал, и спросил, с кем он говорит. Жабраил объяснил ему, что «Аллах говорит с ним, спустившись на землю, чтобы усмотреть, как вы плохо живете». Нух так и упал на землю вниз лицом, высказывая Ему, сколько жертв он приносит Аллаху каждый год: баранов, верблюдов, коров, лошадей. «Пощади меня, Аллах!» — взмолился Нух Богу. Аллах за это полюбил Нуха и спросил: «Как тебя зовут?» «Твой нижайший раб Нух», — отвечал он. Аллах и прежде от ангелов слыхал, что на земле есть хорошей жизни человек — Нух, а потому теперь вспомнил его и повелел ему: «Никому не говоря ни слова, еще пришел бы на это место и придумал бы способ уничтожить людей». После этого Аллах поднялся на небо. Спустя несколько дней Нух снова пришел на гору и, хотя никого не видал, дал «салям» и получил ответ от Жабраила: «Вагаляйкум асалям, раб Аллаха Нух. Аллах спрашивает тебя, как лучше погубить народ нечестивый, чтобы оставить скот и зверей на племя». «Пусть Аллах пустит воду и потопит всех, и мне пусть укажет, какое дерево крепче на постройку корабля, во спасение себе и животным». Аллах несколько раз переговаривался с Нухом чрез опытного и «ловкого» Жабраила, и наконец решили потопить народ потоком, а Нуха с семейством спасти в корабле. После этого Нух принес Аллаху 500 жертв и приступил к постройке корабля. У Нуха семья была небольшая, а потому пришлось нанимать рабочих из народа. Но те смеялись над затеей Нуха и только за большую сумму согласились помогать ему. Но вот когда оставалось только закрыть ковчег и для того были уже посланы перекладинки, народ вздумал устроить из корабля народный «ватер», и стали в него испражняться, и наполнили его до верха. Нух совсем взвыл и стал жаловаться Аллаху. Аллах успокоил его и обещал поправить дело. Для испражнения пришел один больной зубами; он вымарал пальцы испражнением, хотел отряхнуть да и ударил об дерево пальцами и, чтобы успокоить боль, по забывчивости положил в рот; опомнился — рука нечиста… но боль зубов утихла… Узнали об этом все болящие зубами, — а по повелению Аллаха явилась чудная эпидемия, — вот и начали все приходить да мазать десны извержениями… И таким образом очистили весь корабль.

Мусульмане не могли придумать ничего лучшего, как эту глупую сказку. Такие рассказы произвели на меня нехорошее впечатление, я совсем не ожидал того, что пришлось мне слышать. Теперь я понял, почему так долго мне не делали таких откровений, и вот даже Рамазан рассказывал мне с большою неохотою, вероятно, стыдясь своих же слов.

Пробыв еще два дня в Варенском, я уехал в Черноборский аул.


XXXII. Суюр-мулла

Я остановился у Жанбула, который постоянно восхвалял Зайнуллу-хазрета, Биис-хазия, Кара-дивана, да еще Суюра-муллу яманчаловской мечети; он уважал плутню Зайнуллы и принимал ее за чудо. Жанбул был непросвещен и не мог разгадать «святошу». Раз как-то пришел ко мне сын Суюра-муллы и позвал меня к себе. Я пошел; меня приняли и угостили хорошо. Оказывается, что и Суюр хороший плут, соучастник Зайнуллы по всем плутням в округе. Он очень рекомендовал себя как праведника. Он любит рассказывать, как во сне Зайнулла ходит к нему в гости. А мне, как важному гостю, он рассказал всю свою жизнь, а я от скуки слушал.

— Я родился в богатстве, у нас было много скота. Мы занимали привольную равнину, скот был постоянно тучным; махана, молока, кумысу, масла было много. Женщины у нас красивые. Я немного учился грамоте, потом торговал; женили меня на красавице, и мы с женой жили так хорошо, что 10 лет брачной жизни нам показались за один день… Чудо… Потом мы оба захворали. Жена померла, а я оправился. Больного еще меня вынесли на воздух и положили на траву. Вот я и вижу, бежит один дивана и кричит: «Гу-гу-Аллагу — шайхый Зайнулла — гый-гый-гый!» Он будто на крыльях летел, его нельзя было догнать на самой быстрой лошади. Он скрылся из вида. Я заинтересовался, что это за Зайнулла. Но когда приехал мой отец, я спросил его, что это за Зайнулла. Он отвечает мне, что Зайнулла — великий святой. Глубоко врезалось это у меня в памяти с той минуты. Настала ночь, а Зайнулла не выходил у меня из головы. А когда я уснул, то он сам явился мне во сне. Дня через два я опять увидал его во сне. На этот раз он что-то говорил, и мы оба очутились в г. Троицке за 500 вер. Зайнулла сказал мне: «Приходи, учись в моей медресе, ты будешь хорошим муллою». И вот 28 раз я видел во сне Зайнуллу. Я бросил все и 28-ми лет пошел в Троицк учиться. 32-х лет я стал муллою. Народ скоро узнал, что Зайнулла спас меня от смерти, учил грамоте и, значит, любил. Все стали уважать меня. Будучи муллою, я часто ходил пешком к Зайнулле. Однажды на прощанье я хотел попросить у него «фатиха», но он сам стал много плевать мне в лицо и на грудь… и после того я стал слышать и понимать разговоры животных, что я испытал на опыте. Возвращаясь домой, я шел маленькой дорогой по мелким кустам; а когда устал, свернул в сторону и сел под куст.


Вошь и собака

— Я только что хотел уже идти, как вижу, что с стороны по той же дороге идет собака, а навстречу ей человеческая вошь. Они сошлись как раз против меня и, устремив друг на друга взгляды, не замечали меня. Тогда я понял, что они разговаривают между собою, ибо животные всегда говорят друг с другом; только простой человек не понимает их речи. Сошлись собака и вошь и обменялись «салямом». Собака первою дала «салям» и спросила: «Ты, вошь, куда это идешь?» А та отвечает: «Я иду от татар, они больно чисто моются и нас жарят в бане, чуть не сожгли меня совсем; а по слухам, у киргиз нет бани и они подолгу не моются и не меняют рубах, вот я хочу поселиться у них. А ты куда пошла, собака?» — «А я иду от киргиз, они плохо кормят меня, и даже кости сами чисто огладывают, не оставляя нам ничего; а сторожить табуны заставляют, да еще нагайкой бьют; я пойду к татарам и буду хотя костями кормиться; там и стеречь нужно только дом: лежи знай вдоволь». Они простились и разошлись.

Суюр говорил эту глупость так серьезно… Как будто читал Коран. Продолжать этот разговор помешал нам приезжий киргиз, оказавшийся также словоохотливым.


О богаче

Он рассказывал нам о жизни одного богача-киргиза, владельца золотых приисков в даче «Черный Бор».

— В молодости своей тот богач был беден и настоящий разбойник: много он прибил людей в степях и много жизней погубил. Думали было представить его начальству, да он так припугнул киргиз, что они перестали и думать о нем: у многих он украл лошадей и продал. Лет 20 проразбойничав, он остановился и дал слово жить спокойно, не тревожить общества киргиз. Он поступил сначала простым рабочим, а потом стал приказчиком у одного богача и даже управляющим на золотых приисках у него. Спустя несколько лет, хозяин стал беден, а управляющий богател, и наконец завладел приисками. Прежний хозяин куда-то пропал со всем своим семейством. То же делалось и с рабочими, когда приходилось платить им помногу жалованье. Свои прииски он иногда сдавал вольнорабочим и принимал у них золото по условной цене. И тогда приносившие золота помногу куда-то пропадали… И нажил этот разбойник большой капитал, а потом и сам пропал, т. е. умер. Муллы отказывались читать над ним молитвы, но родные подкупили их, и вот съехались шесть великих мулл на могилу, и масса народу собралась посмотреть на похороны. С веселыми лицами зарывали могилу рабочие, и почти половина могилы была уже зарыта… Как вдруг в могиле раздался сильный шум и как бы гром; видно, шайтаны там сильно зашумели. Могильщики разбежались, муллы отступили от могилы… Оказалось, что могила с покойником провалилась в глубокую пропасть. После веревками измеряли пропасть, да не достали дна. Завалить эту яму не было возможности. Вот как Аллах наказал злодея за ду… <Страницы 94—95 отсутствуют>


[XXXIII]

<Страницы 94—95 отсутствуют> …голос мой будет дрожать. Не страх, а какая-то иная сила изменила даже мою внешность и осанку. Старик, стоящий постоянно стражем на крыльце, с недоумением посмотрел на меня и спросил:

— Откуда ты?

Я ответил ему, что я ведь Муртаза!

— Муртаза-эфенди?

— Да, я самый.

Старик осмотрел меня с ног до головы.

Старик пытался затянуть разговор, но я понял его и не дал ему возможности предупредить Зайнуллу — я быстро прошел мимо его в переднюю, снял калоши и прошел в приемную. Дрожащим голосом произнес я «салям». Зайнулла ответил мне тем же, но на лице его выразилось неудовольствие, хотя «святой» и старался не выдавать этого. Он, конечно, гневался, что не доложили ему о приходе богатого татарина, и что шпионы его проспали. Таким образом фальшивость «святости» Зайнуллы обнаружилась и на лице Зайнуллы была заметна рассеянность, ибо он не знал, зачем пришел «богаты» татарин, т. е. я, Муртаза… «Святой» Зайнулла не знал, что делать и с чего начать разговор. По-прежнему поразить посетителя своею «прозорливостью» он не мог; он положительно оробел. Я пожал его руку и с удовольствием смотрел на растерявшегося хазрета, своими глазами чего-то искавшего на столе, но не находящего.

— Кайсы аульники? (т. е. из какого селения) — спросил он почти шепотом себя ли самого или меня.

Во мне уже закипела злоба против этого обманщика. Но слуга из его же родных, стоявший тут, дернул меня за рукав и пригласил сесть. Я еще посмотрел на растерявшегося Зайнуллу и сел на разостланное на полу мягкое одеяло.

Главный шпион «святого» разливал чай и тихонько спросил меня:

— Ты где живешь?

Я засмеялся и сказал:

— Да ведь я же сам Муртаза, музафир во славу Аллаха!..

— А, это ты… знаю, знаю… — И замахал пред своими глазами рукою, как бы разгоняя дым; но он сильно покраснел и не мог смотреть далее крана.

А Зайнулла выказал слабости еще более, краснея и бледнея… Он расспрашивал меня все невпопад — о жене, о скотине, о детях, о благополучии моих предприятий, и спросил, чего у меня нет. Это он спрашивал в сильном замешательстве, ибо знал хорошо мое русское происхождение, и всю прошлую жизнь свою я рассказывал ему неоднократно. Я, однако же, сказал ему, что все слава Богу, «Альхамду лилляги», и начал пить чай. Ну, думаю, плут хороший, попался… брошу я этого пустосвята и уйду в Самарканд; здесь вся мусульманская жизнь пропитана духом Зайнуллы; авось там будет лучший ислам… На всю Россию прокляну Зайнуллу…

Я стал прощаться, а Зайнулла и слуга его сильно вздохнули, видно, что дух их был стестен… и вырвался. Когда я проходил мимо Зайнуллы, страшно боялся, как бы он не дал мне своего «фатиха», т. е. не дунул бы и не плюнул на меня; я торопился скорее пройти, ибо теперь уже не дорожил его «благодатию» и считал ее за сатанинскую скверну. Я еще раз с презрением взглянул на присутствующих и гордо вышел на двор, а за воротами плюнул, с проклятием на голову старого плута Зайнуллы.

Когда я вышел на улицу, то увидел группу в 5—6 человек, шедших к Зайнулле. Все они шли с трепетом, вытянув рожи… Это меня возмутило еще сильнее. Я вспомнил слова шаригата: «Огнем и мечом распространяй ислам, режь кафиров!» Меня злоба затрясла и я подумал: вот этих-то нечестивцев нужно бы резать всех, начиная с Зайнуллы… Но в то же время у меня явилась жалость к заблуждающимся поклонникам обманщика. В числе паломников я заметил одного знакомого; это был храбрый и важный по наружности. Но теперь он сморщился и не стоил гроша, — также заметно было в нем самоуничижение: он шел со страхом и трепетом к своему «великому хазрету»!.. О несчастные!


Молитва самому Зайнулле

Когда я пришел на квартиру, во мне снова закипела злоба: на квартиру зашел бедный дервиш, и хозяин посадил его чай пить; и вот этот дервиш после чая запел старческим голосом молитву «святому Зайнулле», якобы в благодарность хозяину за чай, чему тот был очень рад. Я многое не понимал в этой «молитве» Зайнулле, но, по просьбе моей, хозяин объяснил мне, что в этой молитве заключается просьба к Зайнулле не возноситься живым в рай!

— Кто же составил эту молитву?

— Конечно, нам не составить такой молитвы! Она составлена самим хазретом, и он научает этой молитве бедняков, когда они приходят к нему за милостынею и немало времени живут у него.

Киргиз, сидевший тут, подтвердил это:

— Да, да. Эти тоже «дивана» Зайнуллины, — добавил он.

В молитве той даже о Аллахе не упоминается, а все один Зайнулла.

Я перестал с ними разговаривать, ибо злоба душила меня; а на другой день я уехал в Черноборский аул, и на житье остановился у Давлет-бая.

Однажды я надумал сходить к Яманчалову — миллионеру; я тогда был писцом у аульного старшины, и мне пришлось везти к нему (Яманч.) одну бумагу для подписа. Мы поехали. Яманчалова застали дома. Он занимает громадный дом, имеет большое семейство, больше из женщин, а сыновьев у него два взрослых. По окончании дела мне пришлось поговорить с ним. Он страшно груб и постоянно смотрит в пол, беспрестанно курит; что-то, по-видимому, мучает его; говорит отрывочно, переходя с одного предмета на другой; в нем много отталкивающего, и я не решился говорить с ним о «вере», о которой, вероятно, ему и думать некогда. У него полны шкафы «законов», несколько письменных столов. Он действительно, может быть, «король степей», но только ближе к Стеньке Разину, по занятиям. Мы простились и уехали «несолоно хлебавши»… Он не угостил нас даже, по простому киргизскому обычаю, кусочком лепешки.

После этой поездки, перебирая разные бумаги старшины, я часто встречал объявления о пропавших молодых людях обоего пола. Но если и есть у них «пропавшие», то их тщательно скрывают. А у самого Яманчалова укрываемых, особенно девушек, еще более, и притом «с разрешения» начальства. Я много мог бы узнать здесь, да мне помешал пристав 2 стана Кустанайского уезда, запретив мне заниматься у старшины. Я снова стал свободным, а потому продолжал свое дело «хаджия». Я пошел в Аупай-аул, верст за 20 от Черноборского, в степную сторону. На пути мне пришлось своротить немного в сторону и зайти в Юнус-аул, по имени Юнуса Яманчалова, младшего брата Исмагила. На душе у меня стало страшно тяжело. Во все время был сильный туман, отчего мне становится жудко. Я шел уже по совершенно ровной степи, и ничего нельзя было видеть шагов на 20 вперед. Было довольно морозно. Мною овладела страшная тоска, так что я готов был плакать. Я молился Аллаху, чтобы он помог мне скорее добраться до Самарканда, где я думал заняться только молитвою в мечети.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
(Deleted comment)
"Лет 20 проразбойничав, он остановился..." Прекрасные вставные истории!

Пришла пора наконец и серьезным делом заняться))

Мусульманами настоящие должны быть мужики.
На серьезе полном мною это утверждается.
Для обоснование одной достаточно строки.
В мусульманском рае ведь жизнь половая продолжается.

Из аула в аул скитаешься ты, ничей.
Вытри слёзы свои невинные, дуана!
Баурсак возьми, пиалу бери, ешь и пей!
И улыбка твоя, и печаль твоя нам нужна.
http://www.stihi.ru/2014/05/26/4409

очень интересно. Спасибо!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account