Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Беглецы
Val
rus_turk
П. П. Семенов-Тян-Шанский. Путешествие в Тянь-Шань в 1856—1857 гг. — М., 1947.

Прежняя пикетная дорога от Копала в Верное выходила на Каратал в Каратальском пикете, находившемся в восьми верстах от нынешнего Карабулакского пикета, выше по реке Караталу, в самой долине реки. Пикет был перенесен в Карабулак, а на прежнем его месте на правом берегу Каратала осталось оседлое казачье поселение — хутор, в местности, богатой сенокосами, в которых у Копала ощущался недостаток. Вблизи этого хутора на обоих берегах реки возникли оседлые поселки так называемых чолоказаков. Под именем чолоказаков разумелись здесь такие выходцы из Ташкента, которые основывали оседлые поселения в степи, взяв себе в жены киргизок. В конце сороковых годов такие поселки чолоказаков стали возникать и на Каратале. Поселки эти состояли из тщательно выбеленных мазанок с плоскими крышами и печами, приспособленными для зимнего пребывания выстроивших их чолоказаков, которые обзавелись киргизскими женами тем же путем, каким римляне похитили сабинянок. Казаки назвали эти поселки «курганами» и очень хвалили умелость их жителей не только в полевых работах, ирригации и скотоводстве, но и в садоводстве и строительстве. Во главе одного из этих самовольных поселков (курганов) стоял престарелый патриарх Чубар–мулла, на которого мне указали как на единственное лицо, знающее, где были найдены интересные исторические предметы в каратальской долине. Но не менее этих предметов меня интересовали и сами каратальские чолоказаки, так как я имел некоторое основание думать, что большинство их были совсем не ташкентские узбеки, а беглые из Сибири ссыльнопоселенцы, долго проживавшие в Ташкенте и, наконец, образовавшие в конце сороковых и начале пятидесятых годов земледельческую колонию на самой окраине тогдашних наших азиатских владений, на реке Каратале, под сенью легальной русской передовой земледельческой колонии — Копала. Для того, чтобы разыскать древние исторические предметы буддийского культа, о которых мне говорили в Копале, и разрешить попутно мои недоумения относительно каратальских чолоказаков, я решился направиться из Карабулакского пикета в отстоящий верстах в восьми оттуда вверх по каратальской долине на левом берегу реки «курган» или поселок Чубар–муллы, захватив с собой из пикета пять рабочих с ломами и казака–переводчика, хорошо знакомого с Чубар–муллою. Хутор Чубар–муллы представлял уже по своему внешнему виду очень отрадное явление: он состоял из двух десятков хорошо выбеленных домиков с плоскими крышами, прекрасно устроенными печами и трубами и утопал в зелени деревьев, которыми они были обсажены и между которыми были и лесные деревья местной флоры каратальской долины, а еще более фруктовые: яблони, абрикосовые деревья, так же как и лозы винограда. На огородах были овощи и кукуруза. Уже подъезжая к поселку чолоказаков, я нашел местность автономной каратальской колонии очень оживленной: беспрестанно встречались мне киргизы и чолоказаки на быках и верблюдах, и прекрасные стада крупного рогатого скота и характерных киргизских овец с их тяжелыми курдюками и табуны легких лошадей. Для того, чтобы достигнуть «кургана» Чубар–муллы, когда мы поравнялись с ним, нам пришлось переехать в брод через реку, так как хутор находился за нею. Брод через Каратал был очень труден. Дикая река разбивалась здесь на несколько рукавов, и, несмотря на сухое время года, рукава эти, вероятно, вследствие таяния вечных снегов, представляли собой шумные и многоводные потоки, богатые водоворотами и порогами. Острова их живописно поросли талом, черемухой, облепихой, высокими ивами и тополями. Перебродили мы через реку зигзагами, диагонально через гривы порогов, мимо огромных пней, нарочно здесь набросанных для того, чтобы волны не уносили лошадей с переправляющими их всадниками. За рекой мы повернули круто и скоро очутились перед ближними жилищами поселка. Чолоказаки встретили нас с заметной недоверчивостью и на вопрос о том, где мы можем увидеть Чубар–муллу, мы получили уклончивые ответы. Тогда я послал своего очень смышленого переводчика разыскать его и устроить для меня с ним свидание. Я поручил переводчику разъяснить престарелому чолоказаку, что я приехал издалека, из столицы, посмотреть на то, как живется людям на новых русских землях, что я смотрю с радостью на то, как на этих землях селятся люди, от которых в течение почти десятка лет русские, кроме хорошего, ничего не видели, что они устроили своим собственным трудом для себя хорошие постоянные жилища, теплые зимой, а благодаря своим познаниям в садоводстве они развели и садики и огороды, сеют хлеб и держат хороший скот, из чего можно заключить, что они многое число лет прожили в «Ташкении» — как они ее называют, где многому и хорошему научились, что время их переселения из Ташкента мне хорошо известно, но откуда они родом и когда поселились в Ташкенте — я спрашивать их не буду, что мое посещение их «кургана» ничего, кроме пользы, им принести не может, так как еще более упрочит их спокойное пребывание с их семьями на русских землях, где местное начальство приняло их на жительство и где они уже прожили много лет, ничего дурного никому не сделали, а пользу русскому переселению на новые земли принесли немалую.

После переговоров с переводчиком Чубар–мулла явился ко мне, а причина, почему он не сразу решился показаться мне, скоро выяснилась: он был старец лет 80 с явными следами вытравленных клейм на лице. Объяснения наши произошли уже не через переводчика, а на русском языке, на котором он говорил как русский, но со слегка татарским акцентом, легко объясняемым или тем, что он был по происхождению казанский татарин, или тем, что он долговременным пребыванием в Ташкенте, после побега своего с каторги, привык к татарской речи: хотя я и не сделал ему никаких прямых вопросов, особенно относящихся ко времени, предшествовавшему его осуждению, однако из наших разговоров выяснилось, что, поселившись в Ташкенте еще в тридцатых годах XIX века, он нашел себе там кусок хлеба, занимаясь земледельческими, садовыми и вообще сельскохозяйственными работами. У богатых ташкентских узбеков таких русских работников, бежавших из Сибири в Ташкент, было немало, и естественно, что они все знали друг друга, а он между ними был всех старше летами. В 1842 году до этих уже давно проживавших в Ташкенте русских людей дошли слухи о том, что в Семиречье возникло цветущее русское земледельческое поселение Копал, и Чубар–мулла, человек отважный и предприимчивый, много лет страдавший тоской по родине в своем изгнании на чужбине, решился привести в исполнение зародившееся в нем непреодолимое желание посмотреть на эту новую богатую окраину русской земли и, если возможно, поселиться в ней для того, чтобы, по крайней мере, умереть на родной земле. Он запасся тремя верблюдами, навьючил их ташкентским товаром — изюмом, шепталой, фисташками и ташкентскими тканями, беспрепятственно доехал до Семиречья, сбыл здесь с выгодой свой товар, запасся в Копале русским товаром, с которым и вернулся в Ташкент; на дороге он встретил особенно благосклонное гостеприимство и временный заработок у русских казаков на Каратале и, облюбовав совершенно еще свободные там места, удобные для орошения и земледелия, решился поселиться на них вместе со своими земляками, товарищами — беглецами из России, под именем ташкентских выходцев — чолоказаков. По возвращении в Ташкент он собрал большой караван из нескольках десятков верблюдов и не меньшего числа чолоказаков с большим количеством ташкентских товаров, из коих самым ходким был изюм, так как из него копальские казаки курили водку, ввоз которой к ним из России был безусловно запрещен. С тех пор эти русские чолоказаки окончательно поселились на Каратале, обзавелись здесь семьями, получив в жены киргизок, иных похищением с их на то согласия, других — с уплатой калыма. Второму поколению этих чолоказаков, происшедшему от смешанных браков с киргизками, уже было от 10 до 17 лет, а недоверчивые сначала их отцы («выходцы из Ташкении», как называли они себя) постепенно отважились говорить со мной на родном своем языке, то есть по–русски. Один из них рассказал мне случай, бывший с ним при постройке русского консульства в Кульдже: он был приглашен по рекомендации родственных с ним киргизов нашим консулом Захаровым для кладки печей. Долго объяснялись они с консулом по–киргизски и по–узбекски, но все–таки понять друг друга не могли, и печник из чолоказаков, не вытерпев, спросил консула по–русски: «Да какую печку вашему высокоблагородию нужно — русскую или голландскую?» Консул «изволил рассмеяться», а чолоказак соорудил ему такую печку, какую китайцы никогда и не видывали и за которую он получил и большую благодарность, и хорошую плату. Полевые работы были, конечно, известны Чубар–мулле с малолетства, но проведению арыков и разведению фруктовых деревьев он научился в Ташкенте.

Когда мои сношения с каратальскими чолоказаками вполне установились, и всякая их недоверчивость в отношении меня исчезла, то они с удовольствием и любознательностью русских людей взялись указать мне место, в котором несколько лет тому назад инженеры, проводившие здесь дорогу, случайно нашли какие–то интересные предметы. По рассказам, слышанным мной в Копале, это были, между прочим, какие–то круглые глиняные медальоны, на которых были изображены на каждом по сидящей фигуре со скрещенными ногами и короной на голове, а затем еще другие предметы, слепленные из глины, о форме и значении которых я не мог сделать себе никакого представления.


Т. У. Аткинсон. Большой курган близ Копала

За аулом Чубар–муллы видны были часто встречающиеся в Сибири высокие курганы, заключающие в себе столь распространенные так называемые «чудские» могилы, но чолоказаки повели меня не туда, а в сторону от аула, на прибрежный к реке кряж, возвышавшийся над ней метров на 100 и состоявший из скалистых обрывов сланцев, поставленных на ребро, простирающихся от запада к востоку и имеющих естественное падение под углом в 80°; на этих–то скалах и к этим обрывам были прислонены человеческие сооружения, сложенные из плит тех же горных пород, но положенных горизонтально и разделенных между собой насыпями глины. Иногда все это принимало форму небольших курганов. При помощи своих работников и чолоказаков я прокопал один из таких курганов поперек во всю его вышину и ширину поперечной канавой. Могилой перекопанный мною курган не оказался. В нем не было никаких костей, ни предметов, находимых в могилах, и я пришел к заключению, что эти человеческие сооружения были жилищами или кельями буддийских отшельников или монахов времени джунгарского владычества XVII века. Медальонов с изображением Будды я уже не нашел, потому что мы попали на курган, хищническая раскопка которого была наскоро сделана инженерами, но другие предметы, о которых нам говорили, мы нашли в сотнях экземпляров. То были небольшие предметы от 8 до 10 сантиметров в вышину, тщательно слепленные из глины. Они имели сходство по виду с небольшими коронками формы мономаховой шапки с рельефными украшениями на своей верхней, конической части и с тибетской надписью кругом. Очевидно, это были какие–то предметы буддийского культа, изготовлявшиеся кустарным промыслом монахами, жившими в кельях на Каратале. Так как кельи были построены из тяжелых каменных плит, поддерживаемых деревянными столбами из очень непрочного дерева (тополя), то дерево это, сгнило, и все кельи обрушились, а во время моего посещения уподоблялись уже более или менее бесформенным грудам камней, между которыми изредка можно было различить что–то похожее на коридоры. К солнечному закату я должен был закончить работу, одарив всех своих сотрудников. Ночевал я в чолоказацком хуторе, пользуясь самым радушным гостеприимством экс–каторжников, давно превратившихся в самых мирных и трудолюбивых поселенцев новоприобретенной русской земли, упрочению обладания которой они служили очень усердно и вполне сознательно.


Т. У. Аткинсон. Копал перед приходом зимы

На следующее утро я расстался, после оживленных бесед, со встреченными мной в первый раз в жизни экс–каторжниками (совершившими, несомненно, когда–то в своей жизни очень тяжкие преступления), унося по отношению к ним самое теплое, гуманное чувство.


Другой отрывок из книги П. П. Семенова-Тян-Шанского, опубликованный в журнале: Иудейский проект Густава Гасфорда.

  • 1
История схожая с "ИСХОДОМ"....

Оказывается поселения казаков были и в Запорожской,и в Олешкивской сечи, на Кубани, да еще и в Ташкенте. Курганы до сих пор находят на юге Украины.

Познавательно

Семёнов - реально мужик с яйцами был, невероятно крут. С яйцами и ботаническим справочником в голове.

Вот я тут что-то не вкурю, нет в голове цельной картинки - с одной стороны в ЦА-государствах творился хтонический макабр, в духе фильма "Апокалипсис" - сомы-людоеды, головы на шестах.
С другой - вот пришел беглый каторжник из Расеи, беззащитный человек. Или раб, купленный у туркмен. Его бы того - к сомам. Вместо этого русский становится владельцем малого и среднего бизнеса, капитал сколачивает, женится, религию свою исповедует.
Как вот это объясняется? Потребность в техспециалистах?

Семенов - согласен. Это не тот комичный образ фрика-энтомолога и ботаника, бегающего везде с сачком, который рисует нам приключенческая литература.

>>Вместо этого русский становится владельцем малого и среднего бизнеса, капитал сколачивает, женится, религию свою исповедует.
Только это до поры до времени. Они понимали шаткость своего положения. Им явно снились ножи палачей, колы и падения с башни...

И поэтому беглецов, даже мусульман, тянуло на Русь. Потому что после увиденной и испытанной на себе азиатской дикости ужасы царизма им казались цветочками:
http://rus-turk.livejournal.com/49243.html

А потребность в специалистах - да, была.
Вот был простой татарин из Саратова по фамилии Каратаев. Человек с головой и руками. Стал часовых дел мастером (возможно, сначала был подмастерьем у иностранца, т.к. источники намекают, что английским Каратаев владел). Поездил по стране, потом сбежал из Оренбурга в Бухару и стал советником эмира. Настолько был умен, что от наград категорически отказался, сказав, что работает на эмира по идейным соображениям, и тем самым сохранил голову. В разговорах с эмиром всячески отговаривал того от войны с Россией, уверяя, что у Бухары нет никаких шансов. Большие часы сделал эмиру на ворота цитадели, кстати. Был в курсе всех технических новинок: http://rus-turk.livejournal.com/51828.html
Но и его тянуло в Россию-матушку, чего-то не хватало в Бухарии...

А вы, случайно, не имеете секретных ссылок на книги Г.Мукатаева в сети? Ну, которые про Жангира и его сына-жандарала?

Нет, к сожалению.

Миш, Семенов"Тяньшанский" вор и лжец, о своих похождениях он писал опираясь на чужие путешествия, воруя данные используя служебное положение и разбавляя их выдумками...

Венюков о нем отзывался очень неодобрительно:

"Хорошо бы сделал кто-нибудь, написав историю русского движения в Азии хоть с 1843 года. Но правительство едва ли позволит это… разве такому сладкоглаголивому чиновнику, как Петр де Семенов, нынешний «начальник географии» и директор статистического комитета, который почти ничего не пишет, кроме лести сильным мира сего, своим приятелям и себе самому…"

"Петр де Семенов приобрел славу ученого, глубокомысленно выдавая себя за знатока этих отдаленных пустынь, где Верное лежит будто бы среди абрикосовых рощ. Он восхвалял их величие, горную их природу, кровавые войны между туземцами, в которых ему приходилось быть миротворцем, забывая даже то, что он большую часть времени в Сибири провел за картами у Панова или в Омске".

http://rus-turk.livejournal.com/482678.html

В точку. Вот здесь я с ним абсолютно согласен.

Сколько же у Вас тут всего интересного! Спасибо за труд!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account