rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

На Сырдарье у ротного командира. Воспоминания о Тарасе Шевченко

Н. Д. Новицкий. На Сырдарье у ротного командира // Киевская старина, 1889, № 3.

Т. Г. Шевченко. Автопортрет. 1853—1857

В начале декабря 1883 года, по пути из Ташкента в Оренбург, мне довелось пробыть около четырех суток в г. Казалинске и там, нежданно, познакомиться с бывшим ротным командиром покойного Тараса Григорьевича Шевченко, Егором Тимофеевичем Косаревым. Уроженец давно уже упраздненной степной крепостцы Татищевой, всю жизнь свою проживший и прослуживший среди необъятных и печальных прикаспийско-аральских пустынь, Егор Тимофеевич, во время знакомства моего с ним, кончал уже сорок восьмой год своей службы и, в чине полковника, занимал должность коменданта г. Казалинска, форта № 1 тож. […]

— А скажите, Егор Тимофеевич, вот вы видали и знавали здесь столько лиц; ну, а Шевченка вы не знавали?

— Это Тараса-то Григорьевича? Как не знать, помилуйте! Да ведь он у меня же в Новопетровском в роте был…

Из пятерых нас, собеседующих, — будто бы нарочно! — четверо оказалось украинских уроженцев; а потому понятно, с каким единодушием обратились мы, после этого заявления нашего почтенного амфитриона, с просьбою рассказать, что он знает и помнит про нашего Кобзаря.

— Надо вам, господа, сказать, — начал Егор Тимофеевич, — что я лично узнал Шевченка не сразу после его высылки из Петербурга, а уже по прошествии почти трех лет его службы в Отдельном Оренбургском корпусе, в 1850, значит, году, когда прибыл на Мангышлак, в Новопетровское укрепление, ныне, как сами знаете, уже упраздненное. Там я с ним впервые встретился и затем провел почти что семь лет, вплоть до его амнистии, последовавшей в 1857 году. […]

— «А что, брат Тарас, — раз шутя сказал ему один молодой офицер после ученья, — ведь лучше было бы, если бы тебя опять послали на морскую службу или назначили в казаки?! Ведь служба на чайке или на коне больше вам, запорожцам-то, с руки, чем в пехоте!..» — «А еще лучше было бы мне — или совсем на свет не родиться, или умереть поскорей…» — отвечал на это, понуря голову, Тарас, и две крупные слезинки — вот как теперь вижу — так и скатились у него с глаз… Да-с, не легко, и даже очень не легко, жилось ему, бедняге, в Новопетровске, а особенно поначалу… Но потом, как водится, дело помаленьку обошлось. Тут же, кстати, — точно уже не помню, когда именно, но кажется, что в июне 1852 г. — разрешено ему было и писать и рисовать, хотя, впрочем, и под надзором особого офицера. Ну, разузнали мы мало-помалу — и что за человек был Тарас, и за какие такие грехи попал под красную шапку… А как разузнали, то все его полюбили и стали везде его принимать, как своего, и в холостых и в семейных домах, начиная с коменданта, детям которого он начал давать уроки. Да и трудно, знаете, было его не полюбить, потому что он умел и держать-то себя хорошо, да и был-то мало того, что очень, очень разумный, но и совсем хороший, как говорится, душевный человек, с которым даже и не в Новопетровске, и не нашему брату, простому офицеру, было бы не только приятно, но, можно сказать, и пользительно побеседовать. Да-с!.. Сближался он с людьми как-то с опаскою, не скоро. При встречах с малознакомыми или с такими, которых он не подлюбливал, не добьешься, бывало, от него ни слова: сидит себе насупившись, точно воды в рот набрал! Случалось это, впрочем, с ним и так, когда находил на него как будто какой худой стих! Тогда хоть и не зови его! Сидит себе, хмурый-хмурый, да молча рисует или лепит что-нибудь, а то, бывало, и просто так сидит, точно замерший, на месте в каком-нибудь пустынном юру, да, пригорюнившись, глядит куда-то вдаль… Но зато иногда, хотя и не часто, да уже как разойдется, разговорится, да начнет сыпать разные свои поговорки да анекдоты, — а он их знал тьму! — или же как начнет при этом изображать в лицах купцов, попов, дьяков, старообрядцев, — а он и на это был мастер! — тогда веселью и хохоту, бывало, просто не было конца!..

Что он писал в Новопетровске, — того доподлинно сказать не умею. А рисовал и лил из алебастра много, — разумеется, с тех пор, как ему это было разрешено. Так, он охотно рисовал портреты с офицеров и дам, но не красками, а разноцветными карандашами, и некоторые из этих портретов, хотя, впрочем, не все, отличались большим сходством. Лучшими из них считались у нас портреты коменданта и мой…

— Где же он, покажите, пожалуйста, — единогласно воскликнули мы все.

— Гм… где?! Да разве многое сбережешь, господа, при перекочевке, при которой прошла большая часть моей службы?! При переезде в Карамахчи, на Сырдарью, затерялся как-то, а может, где и украли мой сундучок, а с ним и портрет мой… А то вот, господа, расскажу вам любопытный случай. Один раз, летом, этак около 6 часов утра, с южной стороны моря, появился великолепный и так долго державшийся мираж, изображающий какой-то не известный нам город с домами, башнями и прочим, что Шевченко успел даже отлично срисовать все это видение. Проходит довольно продолжительное время. Дивимся мы на картину и ума приложить не умеем, что же бы это за город такой мог так живо отразиться в воздухе?! Только приходит в Новопетровск пароход «Ленкорань». Шевченко возьми да и покажи свою картину морским офицерам. Представьте же себе наше общее удивление, когда те в один голос воскликнули: «Да это Астрабад!!» — и тут же начали показывать и башни и дома. «Вот, — говорят, — это такая-то, а вот то такой-то…» — и т. д.

Из множества фигур и статуэток, которые он выливал из алебастра, мне особенно врезались в память две его группы. Одна изображала Христа, мучимого иудеями: спереди пред Христом, сидящим в терновом венке, сидит на коленях еврей, высунувший язык и, видимо, дразнящий его, а позади стоит другой, стегающий плетью Спасителя по спине.


Т. Г. Шевченко. Трио. 1851

Другая группа изображала сцену из киргизской жизни: стоит кибитка с поднятою от жары кошмою. В глубине кибитки сидит киргиз в кошемной, несколько набок, шляпе, с довольною физиономиею и играет на домбре (балалайке). Снаружи, у дверей, с улыбкою на губах и с головой, повернутой к нему, стоит его жена и толчет просо. У ног ее двое маленьких, голых киргизяток, играющих между собою. С правой стороны лежит привязанный к кибитке теленок, а с левой — две козы.


Т. Г. Шевченко. Казашка. 1856

Превосходные, знаете, были обе эти группы! Последняя была и у меня, да в проклятом переезде чрез степь искрошилась на беду в порошок. Ведь при наших переездах и железные-то вещи портятся дорогой, а где же тут сохранить алебастровые!.. И портреты наши срисовывал, и алебастровые свои произведения нам раздавал Шевченко обыкновенно даром. Но все мы, зная крайне стесненное положение его, под всякими благовидными и необидными для него предлогами, всячески старались как-либо отдариться за то, помочь ему и вообще не остаться в долгу…


Т. Г. Шевченко. Новопетровское укрепление (с Хивинской дороги). 1856—1857

Tags: .Сырдарьинская область, 1826-1850, 1851-1875, Александровский/Новопетровское/Шевченко, история казахстана, киевская старина, личности, новицкий николай дементьевич, тюрьма/ссылка/каторга, украинцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments