Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Бродячая Русь
Meyer
rus_turk
А. А. Кауфман. По новым местам. (Очерки и путевые заметки). 1901—1903. — СПб., 1905.

Другие отрывки: [Из степных впечатлений], [По Среднеазиатской дороге], [В колониях меннонитов: Ам-Тракт и Аулие-Ата].

В очерке «Бродячая Русь», при помощи очень простого литературного приема, сгруппированы факты, наблюдавшиеся автором в разное время и в разных пунктах северной Киргизской степи и уже ранее описанные им в печати. Это было необходимо, чтобы с известною полнотою обрисовать одну из любопытнейших сторон русского переселенческого движения.

_________

Ковыльная степь с рыхло-супесчаною, темно-бурою почвой; кое-где небольшие пятна, вроде солонца — белесоватая почва, едва прикрытая редкою полынью. Местами неширокие, беспорядочно раскиданные полосы киргизских пашен, с выжженными засухою посевами проса, вперемешку с десятками верст целинной пастбищной степи, на которой в это время не видно ни киргиз, ни киргизских стад. Затем, картина сразу изменяется: по обе стороны дороги, на несколько верст, тянутся сплошные пашни, уже не узкими полосками, а широкими «холстами» или «стеклами»; просо теряется в сплошном море пшеницы-кубанки, которая мало пострадала даже от одолевшей край засухи.

— Киргизские пашни? — спрашиваем едущего с нами волостного управителя.

— Нет, русские; в аренде земля у мужиков.

— Самую лучшую, видно, землю им сдали, что хлеб такой хороший?

— Земля, пожалуй, не лучше, а только они с осени пахали под перегар, да рано весной сеяли, — вот хлеб у них и взял силу до больших жаров. А наши киргизы поздно посеяли, — хлеб и посох.

Вот джиренькупинский базар: большой каменный волостной дом, довольно обширная базарная площадь, а в стороне — русский самовольный поселок, возникший лет двенадцать тому назад и с тех пор, с непреклонною верой в конечный успех, добивающийся земельного надела. Сначала этих самовольцев было всего-то четырнадцать семей — все больше мелкие торговцы, которые ютились около базара и скромно арендовали у местного аульного общества несколько десятков десятин пахотной степи. К 1895 году набралось уже до полусотни семей, опять-таки всякого сброда, собравшегося со всех концов русской земли, — и они уже начинают ходатайствовать об отводе им, распоряжением правительства, земельного надела. Им отказывают; киргизы, которым наскучили постоянные распри и которые были бы рады избавиться от непрошенных гостей, решительно отказываются сдавать им землю в аренду, — тем не менее, поселенцы сидят и посейчас, и поселок разросся уже чуть не до трехсот домов. Местное начальство не перестает внушать крестьянам, что они не могут рассчитывать на отвод земельного надела. Но поселенцы — живые, притом русские люди; им нельзя дать подохнуть с голоду, — и то же начальство, поневоле, всякими мерами склоняет киргиз сдавать переселенцам, хотя бы на один посев, необходимую им землю. Это — история десятков, если не сотен русских самовольных поселений, раскинувшихся, то поодиночке, то группами, по всей северной полосе Киргизских степей. В Акмолинской и Тургайской области переселенцы, в конце концов, добились своего: им отвели или отводят земельные наделы, вырезывая для этого «излишние» земли из владения киргиз, и русская колонизация вошла в более или менее правильное русло. Не подлежит сомнению, что то же будет и в Уральской области, и что Джиренькупа́ из киргизского базара, рано или поздно, сделается большим русским поселением.

Омыв с себя дорожную пыль и грязь, отправляемся бродить по базарной площади. Вот ряд то войлочных, то дощатых лавок, одна — с луком и огурцами, другая — с паласами (ковры без ворса) и кошмою, третья — с дегтем, четвертая — с просом и мукою, а в конце — небольшой щепной ряд с оглоблями, колесами, осями и всякою лесною мелочью. По широкой улице, между лавок, бродят джиренькупинские поселенцы-крестьяне в самых разнообразных одеждах, красноречиво свидетельствующих о сбродном характере населения, и казаки-оренбуржцы из ближайших станиц, в фуражках с синими околышами; киргизы, верхами, то подъезягают к лавкам, купить какую-нибудь мелочь, то стоят посреди улицы живописными группами и оживленно разговаривают, обмениваясь новостями. Несколько в стороне скотский базар — неогороженная площадь, где такие же киргизы, крестьяне и казаки продают или покупают кто лошадь, кто корову, жестоко торгуясь и сопровождая торг бесконечными рукобитьями. И над всем этим жесточайшая пыль, покрывающая все сероватым налетом.

— Как у вас ноньче хлеба? — спрашиваю я, подходя к небольшой группе крестьян.

— Да разно, ваше почтение. Вот старожители, те вовремя посеяли — у них ничего хлеба, может, видали по дороге?..

— Какие это старожители?

— А сорок семь семей. У них вот уж седьмой год пятьсот десятин в аренде; они, значит, вовремя и спахали, и посеяли. Ну, а нас, новеньких-то, семей до двухсот; нам киргизцы вовсе не хотели земли сдавать. Спасибо уездному — сам на ихний сход приезжал, насилу уломал; да и то, только на год согласились сдать триста десятин — по полторы, значит, десятины на брата. Всю осень этак мы с ними пробились, — пахать, значит, пришлось весной, посев запоздал, ну, хлеб без мала что весь и пропал… Только которые частно землю укупили у киргизца, да вовремя спахали, у тех и хлеб есть.

— Ну, а потом что будете делать?

— Да что Господь даст, ваше почтение. Киргизцы уходить велят; опять же, и начальство объясняет, чтобы уходили, — надела, мол, не будет. Видно придется нам на другое место идти, где правительство земли отводит.

А глаза моего собеседника так лукаво поблескивают из-под густых бровей…

— А может, и милость от начальства выйдет, — вмешивается в разговор другой крестьянин, раньше молчавший: — Они, ведь, что? нехристи, орда, а мы царские, в солдатах служим, тяготы несем; не миновать того, что нам землю отведут; храм тоже Божий построили, неужто киргизцам оставлять?!

— А много вас здесь сидит?

— Да не сочтешь настояще; которые приходят, а которые и поуходили — позорились вовсе: когда засуха ударит — не родится хлеб; когда суслик повредит, аль кобылка; а когда и так случится, что сдадут киргизцы землю — частно, значит, потому по приговорам они не стали сдавать, — а потом и назад отберут.

— А глянется вам, — спрашиваю, — здешнее место?

— Чего тут глянется — худое вовсе место: глина да солонец! вот который год сидим, а хлеба настоящего не видали. Какое здесь житье! вот только тем и живешь, что около базара кой-чего промыслишь, а то кладь какую свезешь, кой-что заработаешь.

— Зачем же вы здесь сидите, хлопочете о наделе, когда место такое худое? Шли бы в Кустанайский уезд, где землю отводят!

— Да и поразошлись которые! Сколько народу на чугунке живет — зарабатывают. А которым все-таки жалко: землянки поскладали, какие ни на есть, опять же, храм Божий…

Подхожу к другой небольшой группе поселенцев. Опять те же вопросы: давно ли живут, какой хлеб, какие урожаи.

— Да не похвалишь больно здешние места! Слабый грунт: два раза кубанку посеешь, — на третий год она уж и не поднимается: приходится русскую пшеницу сеять, а на четвертый год разве уж только рожь родится. [Такие четыре посева подряд, без унаваживания и даже без пара, возможны, конечно, лишь при большом плодородии почвы. Авт.]. Вот для проса — уж чего говорить! — хороша земля: по три года кряду падалица родится, по сту пудов дает, а то и больше.

— А пшеница?

— Да в добрый год сотню пудов даст с сороковой десятины, а то и сто двадцать.

— И чего ты зря говоришь! — вмешиваются другие крестьяне, прислушивавшиеся к нашему разговору: — Ты, что ль, Петруха, по сту пудов намолачивал? Вот люди по десятку лет живут, а все голодают, по сороку десятин которые сеют, а все хлеба нет! Тридцать да сорок пудов — вот здешние урожаи, да и то в добрый год!..

— Оно, конечно, — начинает выпутываться сконфуженный Петруха, сообразивший, что попал не в тот тон, которого следовало держаться с наезжим, неведомо по каким делам, барином: — Земля здесь, известно, жидкая, слабая; вот у казаков — у тех земля! и урожаи у них не нашинские!

— Ладно, рассказывай, — вмешивается стоящий тут же синий околыш, — грунт один, да еще здесь свежая земля, вековечная, а у нас на линии уж сколько ее, матушку, ковыряют!

Проходят мимо киргиз и крестьянин, оживленно разговаривающие по-киргизски.

— Все у вас по-киргизски говорят?

— Все-то не все: из стариков мало которые выучились, а молодяжник, пожалуй, и все говорят по-ихнему. Нельзя — живем с ними, как не говорить… Кунаки тоже у которых есть — они на это охочи; придет — сейчас давай ему чаю, кренделей. Ну, вестимо, и сам угостит, коли к нему приедешь, — просты они на этот счет: и барана зарежет! Можно с ними жить-то! Конечно, сдаст он тебе землю, ну, тут уж от него не отделаешься: то тем угости, то того дай; а не угодишь — отнимет землю, и нет на него управы, потому частно мы у них арендуем, без бумаги. Ну, конечно, и мы тоже: заплотишь ему за пять десятин или за десять, — а кто их мерил, десятины-то! Вот только сейчас опасаться стали: землю, мол, под поселок отнимут; ну, и норовят — как бы нас выжить…

Еще группа крестьян, какого-то неопределенного обличья — не то хохлы, не то великороссы: оказывается, нечто среднее: переселенцы-куряне, успевшие пожить и «на Донщине», и «на Самаре», и на «господском» участке в Оренбургском войске. Опять те же разговоры: земля, урожаи, храм Божий, надежды на милость начальства. Один из разговаривающих не перестает в меня внимательно всматриваться.

— Ровно, ваше благородие, я вас уж видал, — говорит он, наконец, обращаясь ко мне, — вы в Боровском поселке, под Кустанаем, бывали?

— Бывал, — отвечаю я: действительно, семь лет тому назад я объезжал поселки Кустанайского уезда, изучая земельные отношения русских поселенцев.

— Ну, вот, стариков вы звали, про землю расспрашивали, — и я тут был, рассказывал.

— Так ты и в Боровском поселке тоже успел пожить? — изумляется мой товарищ по поездке, ранее уже выслушавший длинное повествование о скитаниях нашего собеседника. — Когда это ты поспел?!



Кустанай (Николаевск). Начало XX века

Да ведь мне, ваше благородие, шестой десяток доходит, а с отцовщины-то меня еще дед увел, махонький я был. Я еще и в Кустанае жил, в вольном городе из первых жителей был, как начальство наклик делало, Кустанай населять. [Кустанай — ныне уездный город Тургайской области, в 300 верстах южнее Челябинска. Город возник в 1878 году, по инициативе местной администрации, и сделался центром самовольной русской колонизации северной Тургайской степи. Историю его см. в моей книге «Переселенцы-арендаторы Тургайской области», Спб., 1896].

— Что же, хорошо было в вольном городе?

— Больно хорошо!.. Народу первое время мало было, киргизы вовсе были просты, землю задаром отдавали: почествуешь его немножко, дашь ему там зеркальце или что-нибудь такое, — он земли без меры отведет: паши сколько хошь. Выгон тоже городской пахали — первые года он неделеный был; у кого сколько силы было, столько и запахивал. Ну, опять же, и воля была: начальства никакого не было; из писарей только какой-то был, Ивановым звали; мы его в старосты выбрали; он у нас всеми делами и правил. Потом уж стали начальство присылать: судья приехал, из киргизцев, потом лесничий, уездный стал наезжать, — ну, тоже, и на них поначалу мало глядели. Как что с киргизцами выйдет — сейчас в дреколья, аль там чего. Народ тоже всякий был: с каторги которые попали, беглые, значит. Киргизцы-то, как стали споры насчет земли выходить, к лошадям нашим стали подбираться: как на меже чего выйдет — глядишь, лошадей десятка аль полуторых как не бывало. Ну, наши тоже спуску не давали: на кого подумают — без суда вешали, да в колодцах топили: которых, уж правду сказать, пожалуй, и занапрасно. Троих киргизцев у судьи в ограде убили — сам едва живой ушел: ты, мол, сам из орды, конокрадов укрываешь… Лес рубить в Ары́ [Аракарагайский бор, недалеко от Кустаная], бывало, по сотне подвод зараз выезжало — полещик и подступиться не смел: разве на какого одинокого нападет, опишет. Лесничий приехал, стал лес продавать, — а народ на него: где, мол, у тебя царская золотая грамота?! Хорошо — судья подъехал, улестил народ, а то бы и лесничего, пожалуй, порешили… а пока суд да дело — лес-то весь по дворам растащили; так лесничий ни с чем остался. На уездного раз насели — за попом послал, тот с иконой вышел; насилу угомонился народ!.. Ну, потом уж того не стало: казаков в Кустанае поставили, уездный на жительство перешел. Ну, тоже не сразу смирились: только с голодного году — вот тому десяток лет был, аль поболе — присмирели: поразбрелись тоже которые: кто на Ишим ушел — знаете, небось, под Кочетовом городом [Кокчетав Акмолинской обл. — одно из переселенческих эльдорадо] — там наших мно-ого; кто в Ташкент, кто в поселки да на хутора — без мала что половина народу поразбежалась…

— И ты в то время ушел из Кустаная?..

— Нет, я-то пораньше, годов за пять: шесть лет я прожил в Кустанае. Утеснение стало, городскую землю всю повыпахали, хлеб не стал родиться; ну, которые у киргизцев покортомили землю, — а я так себе расположил, что лучше в деревне жить. В те поры Игнатий Семенов — может, припомните, ваше благородие, он тоже к вам приходил, как вы народ опрашивали, — стал народ собирать на Боровое озеро. Ну, я дом свой продал — хороший барыш взял, потому в то время, народу еще много приходило в Кустанай, — да и перешел на Боровое.

— Ну, что же?

— Да ничего — годов десяток прожил. Поначалу общество-то маленькое было. Я как пришел, домов десятка три застал, с пятком, пожалуй. Ладов тоже больших не было: поначалу-то, сказывают, тихо было, смирно: паши, пока в умаленье были, киргизцев не трогали, аренду платили, да и киргизцы нашим тоже уважали. Много народу не хотели киргизы пускать: себе, мол, земля нужна. А потом из Кустаная Худяковы перешли — пять семей их было разом, пятьдесят рублей за прием заплатили; киргизцы-то, как такие деньги увидели, ровно сбесились; кто придет — переночевать не дают — де́ньга, мол, надо; кто переночует — утром уж приходят: давай деньги, не то ступай вон. Которые из них поумней, пытали унимать прочих, а они хоть бы что: «Земля, — говорят, — много, сдавай больше». Опять же, и Игнатий Семенов своею волею тоже принимать стал народ; ни общества не спрашивал, ни киргизцев, а так, самовольно: могарыча возьмет, там, пятерку или десятку, глядя по состоянию, да и пишет в список; в два года эдак за сто семей напринимали. Ну, тут уж киргизцы видят — дело плохо, большое село стало, да и наши тоже им спуску давать не стали. Почали киргизцы нас выживать: озеро купцу Поспелову сдали — тот нас и водой стал теснить, и моху не стал давать, аль рыбки половить; спасибо уездному — Поспелова прогнал и озеро нам велел сдать. Пришел срок нашим усадьбам — у нас под усадьбы место на десять лет было окортомлено, от общества ихнего; киргизцы говорят: не станем больше вам сдавать, ступайте себе куда хотите. Ну, опять уездный выезжал: сход ихний собрал, и так их, и этак — и кричал на них, и добром говорил — ну, сдали опять место под поселок да под выгон. А сейчас, сказывают, им уж и настоящая нарезка вышла — землемеры приезжали, года два ходили.

— Ну, а ты-то что же?

— Да я, барин, не стал жить: тоже, как земля повыпахалась, из Борового много народу поразошлось: кто на Ишим же ушел, кто по аулам стал жить у киргиз, исполу пахать, кто под хутор око́ртомил землю. Ну, я тоже пошел, — на Аульекуле озере года два пожил.

— Это что за озеро?

— А за Ара́ми, по Тургайской дороге. Школа там волостная была, киргизцы под нее землю отвели. Ну, крестьяне про это спознали и стали проситься на жительство. Пошли к инспектору, который насчет училищ, — а тот говорит: «Проситесь у губернатора». Сождали губернатора, как он ехал, — стали прошение подавать. А тот им: «Ладно, — говорит, мне что, — селитесь, коли инспектор дозволит; а только, — говорит, — насчет земли сходитесь с киргизцами по согласию; надела, мол, вам не будет». Ну, мы опять к инспектору, — тот бумагу дал к учителю, — учитель и места отвел под усадьбы, на самой меже участка. Поначалу туговато пришлось: хлопотали насчет выгону да полевой земли — к уездному начальнику прошения подавали; губернатор проезжал — ему подавали, — ничего не выходит: «Я, — говорит, — жить вам дозволил на участке, ежели глянется, а насчет земли ничего не могу — земля киргизская». А киргизцы земли не сдают; мы их и так и этак — не дают приговора на землю, да и только: не хотим, мол, а то у нас землю под поселок возьмут. Так и жили — кто частно снимет, сколько ему надо, кто из третьей части с киргизцами пашет. А дождались-таки своего: в третьем год и туды землемер приехал, надел стал отводить. Только не ладно каково то отвел: пашня далеко, покоса нет, к самому поселку казенный лес подошел, — я и не стал там жить: прошел слух про Жиренькупу, продал я домашность, да и пошел сюда…

— А много здесь, в Джиренькупе, кустанайцев?

— Есть которые — со всего свету здесь народ сошелся. Вон мужичок стоит — тот в Актюбинском уезде жил, на Новоуральском хуторе.

— А родом ты откуда? — обратился я к указанному мне, довольно молодому, здоровенному мужику в красной кумачной рубахе и плисовых шароварах.

— Отец-то Тульской губернии был. А я — уж на хуторе родился, в Уфимской губернии: башкирский участок наши отцы купили, да хутора построили. Только не пожилось им там: пока земля была непаханая — хорошо родился хлеб; а как повыпахалась — хоть сей, хоть нет. Продали землю и пошли по арендам жить: кто у башкир же покортомил землю, а кто — офицерские участки; мой вот родитель — он не больно справный был, так пошел на линию, у казаков землю снимал, в Орском уезде. Пожил годов с десяток — тоже житья не стало, станичники прижимать начали; и за усадьбу подай, и за скотину, и за водопой, и за то, и за другое, а под конец от ихнего начальства приказ вышел: вовсе не сдавать земли иногородним. Поглядел мой родитель, да и пошел жить в Новоуральский хутор.

— Как же он туда попал?

— А ходатель сговорил. Отец-то, как выжили его из станицы, с месяц в Орском городе прожил — место призыскивал. Ну, еще с одним мужичком они сговорились, да и высмотрели место на киргизской земле. Киргизцы — те ничего: живите, мол, земли у нас достаточно. Восемь кибиток их было. Сделали наши условие: поселку быть не больше пятнадцати домов, под жилье да огороды место на самом Урале, под хлебопашество — сколько нужно; плата — двести рублев в год. Написали условие — к уездному пошли дозволения просить. Да не тут-то было: «Ты, — говорит, — мне приговор от аульного схода подай, а то я почем знаю, кто вам землю отдал — может, и не его земля». Собрали сход — ден шесть поили и кормили выборных, подарки им давали — без мала полтысячи рублей приговор стал.

— Что же, набрали пятнадцать дворов.

— Какое тебе пятнадцать!.. один за одним — за полсотни набралось. Много из-за этого спору было в обществе: условие-то с киргизцами на шестерых хозяев было писано — они и принимали новеньких; а прочим обидно — зачем, мол, эти шестеро приемными деньгами да магарычами пользуются — ренду, мол, все собча́ платим. До уездного доходило — тот велел деньги промеж всех делить. С киргизцами тоже много было делов. Как от наших они деньги получили за первый год — не поделили как-то промеж себя, пошли у них споры да тяжбы — до того дело дошло, что аул надвое разделился. А в поселке как набралось много народу — земли-то, которую спервоначатия окортомили, и не хватило. Стали киргизов улещать — чтоб еще земли сдали; четверо киргизцев согласились, а четверо — нет. Бились-бились — нет промеж их согласия. Поделили киргизцы землю напополам — четверо свою землю нам отдали, а Берестан Баймуратов да еще трое так и не сдали; а земля-то ихняя под самый поселок подошла; потравы тут всякие пошли, Берестан с прошениями до губернатора доходил: наши у них скот загоняют, они у наших посевы травят; ну, побились, побились, да и пошли прочь — отец мой, значит, да еще которые. Потом слыхать, у них и суды были, и бои выходили — не дай Бог...

— А вы что же, прямо сюда?

— Нет, еще на хуторе пожили годов пяток, за Актюбой; Каргала есть речка — больно хороши места!.. Впятером сняли землю у киргизцев. Ну, тут спокойно жили, хорошо: товарищи собрались спокойные, хорошие. Киргизцы тоже смирёные попались, земля — отдай все и мало.

— Что же вы не остались жить?

— Да от начальства запрещение вышло: мы-то, как контракт отошел, ладили было оставаться; условие написали, аульный сход угостили — все честь-честью. Пошли к уездному начальнику — ан нет: новые, говорит, порядки вышли: землю арендовать от волостного схода. Посудили мы — порядили, потолковали с тем да с другим — выходит несходное дело: волостному управителю дай, да писарю дай, всем выборным по пятерке, да угощать их, а киргизы, чья земля, тоже несогласны: «Наша, — говорят, — земля, не позволим волостному сходу нашу землю сдавать». Побились-побились, да и ушли…


Еще о Кустанае (Новониколаевске, Николаевске) и его окрестностях:
Дедлов (В. Л. Кигн). Переселенцы и новые места;
Н. И. Ильминский. Письма к обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву;
К. Скорино. Командировка за лошадьми;
А. Л. Аниховский. Древние курганы-могильники в Кустанайском уезде Тургайской области;
С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство.

См. также:
П. И. Небольсин. Рассказы проезжего;
В. А. Остафьев. Землевладение и земледелие Сибирского казачьего войска.

  • 1
Чтобы там было, любопытно, если бы революция в 1917 году не случилась....

Была бы Россия.
Большевики были интернационалистами,то есть начали бороться за счастье всех народов,а не только русского.
Равенство и братство.

....равенство и братство....
Видимо для этого в 20-х годах начали выселять русских из их поселений в Средней Азии и на Кавказе?

был бы Пакистан или даже Афганистан

Да ну. С какой стати?

  • 1
?

Log in

No account? Create an account