rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Бродячая Русь

А. А. Кауфман. По новым местам. (Очерки и путевые заметки). 1901—1903. — СПб., 1905.

Другие отрывки: [Из степных впечатлений], [По Среднеазиатской дороге], [В колониях меннонитов: Ам-Тракт и Аулие-Ата].

В очерке «Бродячая Русь», при помощи очень простого литературного приема, сгруппированы факты, наблюдавшиеся автором в разное время и в разных пунктах северной Киргизской степи и уже ранее описанные им в печати. Это было необходимо, чтобы с известною полнотою обрисовать одну из любопытнейших сторон русского переселенческого движения.

_________

Ковыльная степь с рыхло-супесчаною, темно-бурою почвой; кое-где небольшие пятна, вроде солонца — белесоватая почва, едва прикрытая редкою полынью. Местами неширокие, беспорядочно раскиданные полосы киргизских пашен, с выжженными засухою посевами проса, вперемешку с десятками верст целинной пастбищной степи, на которой в это время не видно ни киргиз, ни киргизских стад. Затем, картина сразу изменяется: по обе стороны дороги, на несколько верст, тянутся сплошные пашни, уже не узкими полосками, а широкими «холстами» или «стеклами»; просо теряется в сплошном море пшеницы-кубанки, которая мало пострадала даже от одолевшей край засухи.

— Киргизские пашни? — спрашиваем едущего с нами волостного управителя.

— Нет, русские; в аренде земля у мужиков.

— Самую лучшую, видно, землю им сдали, что хлеб такой хороший?

— Земля, пожалуй, не лучше, а только они с осени пахали под перегар, да рано весной сеяли, — вот хлеб у них и взял силу до больших жаров. А наши киргизы поздно посеяли, — хлеб и посох.

Вот джиренькупинский базар: большой каменный волостной дом, довольно обширная базарная площадь, а в стороне — русский самовольный поселок, возникший лет двенадцать тому назад и с тех пор, с непреклонною верой в конечный успех, добивающийся земельного надела. Сначала этих самовольцев было всего-то четырнадцать семей — все больше мелкие торговцы, которые ютились около базара и скромно арендовали у местного аульного общества несколько десятков десятин пахотной степи. К 1895 году набралось уже до полусотни семей, опять-таки всякого сброда, собравшегося со всех концов русской земли, — и они уже начинают ходатайствовать об отводе им, распоряжением правительства, земельного надела. Им отказывают; киргизы, которым наскучили постоянные распри и которые были бы рады избавиться от непрошенных гостей, решительно отказываются сдавать им землю в аренду, — тем не менее, поселенцы сидят и посейчас, и поселок разросся уже чуть не до трехсот домов. Местное начальство не перестает внушать крестьянам, что они не могут рассчитывать на отвод земельного надела. Но поселенцы — живые, притом русские люди; им нельзя дать подохнуть с голоду, — и то же начальство, поневоле, всякими мерами склоняет киргиз сдавать переселенцам, хотя бы на один посев, необходимую им землю. Это — история десятков, если не сотен русских самовольных поселений, раскинувшихся, то поодиночке, то группами, по всей северной полосе Киргизских степей. В Акмолинской и Тургайской области переселенцы, в конце концов, добились своего: им отвели или отводят земельные наделы, вырезывая для этого «излишние» земли из владения киргиз, и русская колонизация вошла в более или менее правильное русло. Не подлежит сомнению, что то же будет и в Уральской области, и что Джиренькупа́ из киргизского базара, рано или поздно, сделается большим русским поселением.

Омыв с себя дорожную пыль и грязь, отправляемся бродить по базарной площади. Вот ряд то войлочных, то дощатых лавок, одна — с луком и огурцами, другая — с паласами (ковры без ворса) и кошмою, третья — с дегтем, четвертая — с просом и мукою, а в конце — небольшой щепной ряд с оглоблями, колесами, осями и всякою лесною мелочью. По широкой улице, между лавок, бродят джиренькупинские поселенцы-крестьяне в самых разнообразных одеждах, красноречиво свидетельствующих о сбродном характере населения, и казаки-оренбуржцы из ближайших станиц, в фуражках с синими околышами; киргизы, верхами, то подъезягают к лавкам, купить какую-нибудь мелочь, то стоят посреди улицы живописными группами и оживленно разговаривают, обмениваясь новостями. Несколько в стороне скотский базар — неогороженная площадь, где такие же киргизы, крестьяне и казаки продают или покупают кто лошадь, кто корову, жестоко торгуясь и сопровождая торг бесконечными рукобитьями. И над всем этим жесточайшая пыль, покрывающая все сероватым налетом.

— Как у вас ноньче хлеба? — спрашиваю я, подходя к небольшой группе крестьян.

— Да разно, ваше почтение. Вот старожители, те вовремя посеяли — у них ничего хлеба, может, видали по дороге?..

— Какие это старожители?

— А сорок семь семей. У них вот уж седьмой год пятьсот десятин в аренде; они, значит, вовремя и спахали, и посеяли. Ну, а нас, новеньких-то, семей до двухсот; нам киргизцы вовсе не хотели земли сдавать. Спасибо уездному — сам на ихний сход приезжал, насилу уломал; да и то, только на год согласились сдать триста десятин — по полторы, значит, десятины на брата. Всю осень этак мы с ними пробились, — пахать, значит, пришлось весной, посев запоздал, ну, хлеб без мала что весь и пропал… Только которые частно землю укупили у киргизца, да вовремя спахали, у тех и хлеб есть.

— Ну, а потом что будете делать?

— Да что Господь даст, ваше почтение. Киргизцы уходить велят; опять же, и начальство объясняет, чтобы уходили, — надела, мол, не будет. Видно придется нам на другое место идти, где правительство земли отводит.

А глаза моего собеседника так лукаво поблескивают из-под густых бровей…

— А может, и милость от начальства выйдет, — вмешивается в разговор другой крестьянин, раньше молчавший: — Они, ведь, что? нехристи, орда, а мы царские, в солдатах служим, тяготы несем; не миновать того, что нам землю отведут; храм тоже Божий построили, неужто киргизцам оставлять?!

— А много вас здесь сидит?

— Да не сочтешь настояще; которые приходят, а которые и поуходили — позорились вовсе: когда засуха ударит — не родится хлеб; когда суслик повредит, аль кобылка; а когда и так случится, что сдадут киргизцы землю — частно, значит, потому по приговорам они не стали сдавать, — а потом и назад отберут.

— А глянется вам, — спрашиваю, — здешнее место?

— Чего тут глянется — худое вовсе место: глина да солонец! вот который год сидим, а хлеба настоящего не видали. Какое здесь житье! вот только тем и живешь, что около базара кой-чего промыслишь, а то кладь какую свезешь, кой-что заработаешь.

— Зачем же вы здесь сидите, хлопочете о наделе, когда место такое худое? Шли бы в Кустанайский уезд, где землю отводят!

— Да и поразошлись которые! Сколько народу на чугунке живет — зарабатывают. А которым все-таки жалко: землянки поскладали, какие ни на есть, опять же, храм Божий…

Подхожу к другой небольшой группе поселенцев. Опять те же вопросы: давно ли живут, какой хлеб, какие урожаи.

— Да не похвалишь больно здешние места! Слабый грунт: два раза кубанку посеешь, — на третий год она уж и не поднимается: приходится русскую пшеницу сеять, а на четвертый год разве уж только рожь родится. [Такие четыре посева подряд, без унаваживания и даже без пара, возможны, конечно, лишь при большом плодородии почвы. Авт.]. Вот для проса — уж чего говорить! — хороша земля: по три года кряду падалица родится, по сту пудов дает, а то и больше.

— А пшеница?

— Да в добрый год сотню пудов даст с сороковой десятины, а то и сто двадцать.

— И чего ты зря говоришь! — вмешиваются другие крестьяне, прислушивавшиеся к нашему разговору: — Ты, что ль, Петруха, по сту пудов намолачивал? Вот люди по десятку лет живут, а все голодают, по сороку десятин которые сеют, а все хлеба нет! Тридцать да сорок пудов — вот здешние урожаи, да и то в добрый год!..

— Оно, конечно, — начинает выпутываться сконфуженный Петруха, сообразивший, что попал не в тот тон, которого следовало держаться с наезжим, неведомо по каким делам, барином: — Земля здесь, известно, жидкая, слабая; вот у казаков — у тех земля! и урожаи у них не нашинские!

— Ладно, рассказывай, — вмешивается стоящий тут же синий околыш, — грунт один, да еще здесь свежая земля, вековечная, а у нас на линии уж сколько ее, матушку, ковыряют!

Проходят мимо киргиз и крестьянин, оживленно разговаривающие по-киргизски.

— Все у вас по-киргизски говорят?

— Все-то не все: из стариков мало которые выучились, а молодяжник, пожалуй, и все говорят по-ихнему. Нельзя — живем с ними, как не говорить… Кунаки тоже у которых есть — они на это охочи; придет — сейчас давай ему чаю, кренделей. Ну, вестимо, и сам угостит, коли к нему приедешь, — просты они на этот счет: и барана зарежет! Можно с ними жить-то! Конечно, сдаст он тебе землю, ну, тут уж от него не отделаешься: то тем угости, то того дай; а не угодишь — отнимет землю, и нет на него управы, потому частно мы у них арендуем, без бумаги. Ну, конечно, и мы тоже: заплотишь ему за пять десятин или за десять, — а кто их мерил, десятины-то! Вот только сейчас опасаться стали: землю, мол, под поселок отнимут; ну, и норовят — как бы нас выжить…

Еще группа крестьян, какого-то неопределенного обличья — не то хохлы, не то великороссы: оказывается, нечто среднее: переселенцы-куряне, успевшие пожить и «на Донщине», и «на Самаре», и на «господском» участке в Оренбургском войске. Опять те же разговоры: земля, урожаи, храм Божий, надежды на милость начальства. Один из разговаривающих не перестает в меня внимательно всматриваться.

— Ровно, ваше благородие, я вас уж видал, — говорит он, наконец, обращаясь ко мне, — вы в Боровском поселке, под Кустанаем, бывали?

— Бывал, — отвечаю я: действительно, семь лет тому назад я объезжал поселки Кустанайского уезда, изучая земельные отношения русских поселенцев.

— Ну, вот, стариков вы звали, про землю расспрашивали, — и я тут был, рассказывал.

— Так ты и в Боровском поселке тоже успел пожить? — изумляется мой товарищ по поездке, ранее уже выслушавший длинное повествование о скитаниях нашего собеседника. — Когда это ты поспел?!



Кустанай (Николаевск). Начало XX века

Да ведь мне, ваше благородие, шестой десяток доходит, а с отцовщины-то меня еще дед увел, махонький я был. Я еще и в Кустанае жил, в вольном городе из первых жителей был, как начальство наклик делало, Кустанай населять. [Кустанай — ныне уездный город Тургайской области, в 300 верстах южнее Челябинска. Город возник в 1878 году, по инициативе местной администрации, и сделался центром самовольной русской колонизации северной Тургайской степи. Историю его см. в моей книге «Переселенцы-арендаторы Тургайской области», Спб., 1896].

— Что же, хорошо было в вольном городе?

— Больно хорошо!.. Народу первое время мало было, киргизы вовсе были просты, землю задаром отдавали: почествуешь его немножко, дашь ему там зеркальце или что-нибудь такое, — он земли без меры отведет: паши сколько хошь. Выгон тоже городской пахали — первые года он неделеный был; у кого сколько силы было, столько и запахивал. Ну, опять же, и воля была: начальства никакого не было; из писарей только какой-то был, Ивановым звали; мы его в старосты выбрали; он у нас всеми делами и правил. Потом уж стали начальство присылать: судья приехал, из киргизцев, потом лесничий, уездный стал наезжать, — ну, тоже, и на них поначалу мало глядели. Как что с киргизцами выйдет — сейчас в дреколья, аль там чего. Народ тоже всякий был: с каторги которые попали, беглые, значит. Киргизцы-то, как стали споры насчет земли выходить, к лошадям нашим стали подбираться: как на меже чего выйдет — глядишь, лошадей десятка аль полуторых как не бывало. Ну, наши тоже спуску не давали: на кого подумают — без суда вешали, да в колодцах топили: которых, уж правду сказать, пожалуй, и занапрасно. Троих киргизцев у судьи в ограде убили — сам едва живой ушел: ты, мол, сам из орды, конокрадов укрываешь… Лес рубить в Ары́ [Аракарагайский бор, недалеко от Кустаная], бывало, по сотне подвод зараз выезжало — полещик и подступиться не смел: разве на какого одинокого нападет, опишет. Лесничий приехал, стал лес продавать, — а народ на него: где, мол, у тебя царская золотая грамота?! Хорошо — судья подъехал, улестил народ, а то бы и лесничего, пожалуй, порешили… а пока суд да дело — лес-то весь по дворам растащили; так лесничий ни с чем остался. На уездного раз насели — за попом послал, тот с иконой вышел; насилу угомонился народ!.. Ну, потом уж того не стало: казаков в Кустанае поставили, уездный на жительство перешел. Ну, тоже не сразу смирились: только с голодного году — вот тому десяток лет был, аль поболе — присмирели: поразбрелись тоже которые: кто на Ишим ушел — знаете, небось, под Кочетовом городом [Кокчетав Акмолинской обл. — одно из переселенческих эльдорадо] — там наших мно-ого; кто в Ташкент, кто в поселки да на хутора — без мала что половина народу поразбежалась…

— И ты в то время ушел из Кустаная?..

— Нет, я-то пораньше, годов за пять: шесть лет я прожил в Кустанае. Утеснение стало, городскую землю всю повыпахали, хлеб не стал родиться; ну, которые у киргизцев покортомили землю, — а я так себе расположил, что лучше в деревне жить. В те поры Игнатий Семенов — может, припомните, ваше благородие, он тоже к вам приходил, как вы народ опрашивали, — стал народ собирать на Боровое озеро. Ну, я дом свой продал — хороший барыш взял, потому в то время, народу еще много приходило в Кустанай, — да и перешел на Боровое.

— Ну, что же?

— Да ничего — годов десяток прожил. Поначалу общество-то маленькое было. Я как пришел, домов десятка три застал, с пятком, пожалуй. Ладов тоже больших не было: поначалу-то, сказывают, тихо было, смирно: паши, пока в умаленье были, киргизцев не трогали, аренду платили, да и киргизцы нашим тоже уважали. Много народу не хотели киргизы пускать: себе, мол, земля нужна. А потом из Кустаная Худяковы перешли — пять семей их было разом, пятьдесят рублей за прием заплатили; киргизцы-то, как такие деньги увидели, ровно сбесились; кто придет — переночевать не дают — де́ньга, мол, надо; кто переночует — утром уж приходят: давай деньги, не то ступай вон. Которые из них поумней, пытали унимать прочих, а они хоть бы что: «Земля, — говорят, — много, сдавай больше». Опять же, и Игнатий Семенов своею волею тоже принимать стал народ; ни общества не спрашивал, ни киргизцев, а так, самовольно: могарыча возьмет, там, пятерку или десятку, глядя по состоянию, да и пишет в список; в два года эдак за сто семей напринимали. Ну, тут уж киргизцы видят — дело плохо, большое село стало, да и наши тоже им спуску давать не стали. Почали киргизцы нас выживать: озеро купцу Поспелову сдали — тот нас и водой стал теснить, и моху не стал давать, аль рыбки половить; спасибо уездному — Поспелова прогнал и озеро нам велел сдать. Пришел срок нашим усадьбам — у нас под усадьбы место на десять лет было окортомлено, от общества ихнего; киргизцы говорят: не станем больше вам сдавать, ступайте себе куда хотите. Ну, опять уездный выезжал: сход ихний собрал, и так их, и этак — и кричал на них, и добром говорил — ну, сдали опять место под поселок да под выгон. А сейчас, сказывают, им уж и настоящая нарезка вышла — землемеры приезжали, года два ходили.

— Ну, а ты-то что же?

— Да я, барин, не стал жить: тоже, как земля повыпахалась, из Борового много народу поразошлось: кто на Ишим же ушел, кто по аулам стал жить у киргиз, исполу пахать, кто под хутор око́ртомил землю. Ну, я тоже пошел, — на Аульекуле озере года два пожил.

— Это что за озеро?

— А за Ара́ми, по Тургайской дороге. Школа там волостная была, киргизцы под нее землю отвели. Ну, крестьяне про это спознали и стали проситься на жительство. Пошли к инспектору, который насчет училищ, — а тот говорит: «Проситесь у губернатора». Сождали губернатора, как он ехал, — стали прошение подавать. А тот им: «Ладно, — говорит, мне что, — селитесь, коли инспектор дозволит; а только, — говорит, — насчет земли сходитесь с киргизцами по согласию; надела, мол, вам не будет». Ну, мы опять к инспектору, — тот бумагу дал к учителю, — учитель и места отвел под усадьбы, на самой меже участка. Поначалу туговато пришлось: хлопотали насчет выгону да полевой земли — к уездному начальнику прошения подавали; губернатор проезжал — ему подавали, — ничего не выходит: «Я, — говорит, — жить вам дозволил на участке, ежели глянется, а насчет земли ничего не могу — земля киргизская». А киргизцы земли не сдают; мы их и так и этак — не дают приговора на землю, да и только: не хотим, мол, а то у нас землю под поселок возьмут. Так и жили — кто частно снимет, сколько ему надо, кто из третьей части с киргизцами пашет. А дождались-таки своего: в третьем год и туды землемер приехал, надел стал отводить. Только не ладно каково то отвел: пашня далеко, покоса нет, к самому поселку казенный лес подошел, — я и не стал там жить: прошел слух про Жиренькупу, продал я домашность, да и пошел сюда…

— А много здесь, в Джиренькупе, кустанайцев?

— Есть которые — со всего свету здесь народ сошелся. Вон мужичок стоит — тот в Актюбинском уезде жил, на Новоуральском хуторе.

— А родом ты откуда? — обратился я к указанному мне, довольно молодому, здоровенному мужику в красной кумачной рубахе и плисовых шароварах.

— Отец-то Тульской губернии был. А я — уж на хуторе родился, в Уфимской губернии: башкирский участок наши отцы купили, да хутора построили. Только не пожилось им там: пока земля была непаханая — хорошо родился хлеб; а как повыпахалась — хоть сей, хоть нет. Продали землю и пошли по арендам жить: кто у башкир же покортомил землю, а кто — офицерские участки; мой вот родитель — он не больно справный был, так пошел на линию, у казаков землю снимал, в Орском уезде. Пожил годов с десяток — тоже житья не стало, станичники прижимать начали; и за усадьбу подай, и за скотину, и за водопой, и за то, и за другое, а под конец от ихнего начальства приказ вышел: вовсе не сдавать земли иногородним. Поглядел мой родитель, да и пошел жить в Новоуральский хутор.

— Как же он туда попал?

— А ходатель сговорил. Отец-то, как выжили его из станицы, с месяц в Орском городе прожил — место призыскивал. Ну, еще с одним мужичком они сговорились, да и высмотрели место на киргизской земле. Киргизцы — те ничего: живите, мол, земли у нас достаточно. Восемь кибиток их было. Сделали наши условие: поселку быть не больше пятнадцати домов, под жилье да огороды место на самом Урале, под хлебопашество — сколько нужно; плата — двести рублев в год. Написали условие — к уездному пошли дозволения просить. Да не тут-то было: «Ты, — говорит, — мне приговор от аульного схода подай, а то я почем знаю, кто вам землю отдал — может, и не его земля». Собрали сход — ден шесть поили и кормили выборных, подарки им давали — без мала полтысячи рублей приговор стал.

— Что же, набрали пятнадцать дворов.

— Какое тебе пятнадцать!.. один за одним — за полсотни набралось. Много из-за этого спору было в обществе: условие-то с киргизцами на шестерых хозяев было писано — они и принимали новеньких; а прочим обидно — зачем, мол, эти шестеро приемными деньгами да магарычами пользуются — ренду, мол, все собча́ платим. До уездного доходило — тот велел деньги промеж всех делить. С киргизцами тоже много было делов. Как от наших они деньги получили за первый год — не поделили как-то промеж себя, пошли у них споры да тяжбы — до того дело дошло, что аул надвое разделился. А в поселке как набралось много народу — земли-то, которую спервоначатия окортомили, и не хватило. Стали киргизов улещать — чтоб еще земли сдали; четверо киргизцев согласились, а четверо — нет. Бились-бились — нет промеж их согласия. Поделили киргизцы землю напополам — четверо свою землю нам отдали, а Берестан Баймуратов да еще трое так и не сдали; а земля-то ихняя под самый поселок подошла; потравы тут всякие пошли, Берестан с прошениями до губернатора доходил: наши у них скот загоняют, они у наших посевы травят; ну, побились, побились, да и пошли прочь — отец мой, значит, да еще которые. Потом слыхать, у них и суды были, и бои выходили — не дай Бог...

— А вы что же, прямо сюда?

— Нет, еще на хуторе пожили годов пяток, за Актюбой; Каргала есть речка — больно хороши места!.. Впятером сняли землю у киргизцев. Ну, тут спокойно жили, хорошо: товарищи собрались спокойные, хорошие. Киргизцы тоже смирёные попались, земля — отдай все и мало.

— Что же вы не остались жить?

— Да от начальства запрещение вышло: мы-то, как контракт отошел, ладили было оставаться; условие написали, аульный сход угостили — все честь-честью. Пошли к уездному начальнику — ан нет: новые, говорит, порядки вышли: землю арендовать от волостного схода. Посудили мы — порядили, потолковали с тем да с другим — выходит несходное дело: волостному управителю дай, да писарю дай, всем выборным по пятерке, да угощать их, а киргизы, чья земля, тоже несогласны: «Наша, — говорят, — земля, не позволим волостному сходу нашу землю сдавать». Побились-побились, да и ушли…


Еще о Кустанае (Новониколаевске, Николаевске) и его окрестностях:
Дедлов (В. Л. Кигн). Переселенцы и новые места;
Н. И. Ильминский. Письма к обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву;
К. Скорино. Командировка за лошадьми;
А. Л. Аниховский. Древние курганы-могильники в Кустанайском уезде Тургайской области;
С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство.

См. также:
П. И. Небольсин. Рассказы проезжего;
В. А. Остафьев. Землевладение и земледелие Сибирского казачьего войска.
Tags: .Акмолинская область, .Тургайская область, .Уральская область, 1876-1900, 1901-1917, Боровой/Боровской, Кокчетав/Кокчетау/Кокшетау, Кустанай/Николаевск/Костанай, история казахстана, казахи, казачество, кауфман александр аркадьевич, криминал, купцы/промышленники, переселенцы/крестьяне, русские, чиновники/администрация
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments