Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Семиречье, 1909 (3/5): На джайляу. Предвыборная агитация
Врщ1
rus_turk
Георгий Гинс. Очерки из поездки по Семиречью. Исторический вестник, 1913, № 10. С сайта www.vostlit.info
Другие части очерков: [1], [2], [3], [4], [5]


Жизнь киргизов в горах

Чтоб получить верные сведения, касающиеся киргизского хозяйства, было полезно сделать еще одну большую экскурсию в горы на такое джайляу, где на лето собирается несколько волостей. Подобной местностью является «Тургенское джайляу», на восток верст шестьдесят-семьдесят от Верного. Поездка на это джайляу дала мне еще больше впечатлений о жизни и характера киргизов. Мы совершили ее в начале июля.

Тургенские горы изобилуют удобными и широкими долинами. Как часто бывает в горах, эти долины открывались глазу путника совершенно неожиданно. […] На одной из этих тургенских долин увидели мы всадников без числа. Прямо жутко было с непривычки видеть такое множество чуждых своему племени людей в остроконечных шапках, широких шароварах и теплых армяках, которые собрались в этой долине и ехали туда со всех сторон по склонам гор. Наш джигит, увидев эту несчетную киргизскую «силу», пришел в экстаз; не спросив разрешения, он с гиком и пронзительным свистом помчался карьером в толпу и скоро скрылся из виду.

Скоро мы узнали, в чем дело. Через неделю ожидались выборы волостных и аульных старшин, и здесь собрались выборщики для агитации и предварительных обсуждений возможных кандидатур.

В центре поляны, где толпище было особенно густо, видно было, как время от времени сталкивались между собою отдельные группы, слышались оттуда буйные крики и глухой гул одобрения и недовольства. Одному киргизу выбили глаз, и драка приняла серьезный оборот. Иногда кровопролития на выборах («сайляу») бывают очень жестоки и серьезны.

Подъезжаем ближе. Перед нами в разных местах плотные круги всадников; посреди круга сидят на корточках старики и совещаются. Молодежь ждет решения. В других местах свищут нагайки, видны дерущиеся, и полицейские джигиты скачут разнимать их. К нам подъезжает киргиз и просит разменять десятирублевку. Меняем, он благодарит и быстро уезжает. Ему нужны серебряные монеты для подкупов.

Таковы предвыборные собрания. Интересное и поучительное зрелище, воочию представляющее «достоинство» выборной системы у некультурного населения. Сколько жестокости, лжи, подлогов вызывают эти выборы.

Волостному дорого обходится получение места, по еще дороже обходится это место всей киргизской волости. После своего утверждения в должности волостной назначает каждой кибитке, что она должна ему подарить («кара-чигин»). И вскоре ему пригоняют табуны лошадей, стадо баранов, приносят кошель с рублями и много всякого другого добра. Выгодно быть волостным, и потому клятвам при выборах нет конца. В канцелярии приставов (участковых начальников) поступают одна за другою жалобы и доносы, цель которых опорочить нежелательных кандидатов и устранить опасных соперников.

Между тем, мы уже проехали долину и снова подымались в горы. Стало вечереть и нам предстояло найти подходящий ночлег.

Остановились мы у волостного тургенских киргизов. Это настоящий «бай», выхоленный, с умным лицом, с замашками человека, привыкшего показывать свою власть. Он отвечает медленно, с достоинством, как будто позевывая и ожидая, когда, наконец, отвяжутся. Эта манера очень ценится рядовым киргизом, который диву дается, как можно так не бояться начальника (тюре). Костюм у него более элегантный, чем у других. Чистая белая рубаха у шеи переходит в отложной, не накрахмаленный, но все же стоячий воротничок, а на груди скреплена чем-то в роде галстука. Дочь этого волостного вместо платка, как обыкновенные киргизки, носит на голове меховую круглую шапку. По курьезному совпадению прихотливых вкусов, форма ее напоминает те уродливые женские шляпы, которые носят европейские модницы – трудно даже сказать, что более карикатурно: шляпы европейских женщин с чудовищными полями и необыкновенным пером, или азиатский женский цилиндр с серебряным позументом, какой-то кисточкой на донышке и мехом, шириной с доброе боа, вместо полей. […]

В той те местности, где мы остановились на ночлег, еще версты на полторы-две выше в горы жил пристав Тургенского участка, штабс-капитан В. Это был молодой симпатичный и интеллигентный человек, гостеприимный, добродушный и веселый, как настоящий русак.

Полицию Туркестанского края правильнее называть военного администрацией. Уездные начальники и участковые пристава – офицеры. За немногими исключениями, личный состав администрации стоить довольно высоко. Правда, отвечать всем требованиям, какие могут быть предъявляемы к начальникам уездов и участков, современный состав их не может. Но это и немыслимо при тех низких окладах содержания, которые теперь выдаются, и при тех чрезвычайно сложных и ответственных функциях, которые несет администрация. Участковый пристав не только охраняет порядок в своем участке, но он же в роли крестьянского начальника является судьей по крестьянским делам, в роли охранителя благоустройства ему нужно следить за дорогами, мостами, за системой поливных канав; за отсутствием врачей и агрономов – к нему обращаются просит лекарств и советов. И помимо всего этого приходится вести большую переписку, отвечать на сотня предписаний, прошений и т. д. Каждый чиновник считает нужным просить у пристава содействия, жаловаться ему на киргизов, просить проводника и лошадей. Сколько же надо им силы воли, чтоб не растеряться в этом многообразии обязанностей, чтоб сохранить свой авторитет и престиж власти среди кочевого и оседлого населения на большой территории, где сталкивается столько непримиримых интересов и где столько племенной вражды.

Для пристава выстроена была огромная юрта, сажени три в диаметре и хотя она стояла выше всех других юрт, но над нею еще была полоса леса, я виды кругом были восхитительны.

Только 6-го июля, и то с неохотой, выбрались мы из Тюреджайляу, где получили не одно удовольствие, но и много необходимых и полезных сведений. Направились дальше. Ехали все время горами. Смена лошадей через каждые полтора-два часа сильно задерживала нас. При каждой смене приходилось иметь дело со свирепыми киргизками, у которых отнимали лошадей джигиты, приходилось разбирать споры и иногда отдавать лошадей, когда претензии были справедливы. Путь был очень интересен. Приходилось переезжать одну за другой живописные щели с могучими елками и шумящими ручьями. Какие привлекательные и уютные курорты могли бы найти себе место в Тургенских горах, хотя бы в Киикпайской щели, где мне пришлось заночевать. Утром солнце ужо осветило вершины гор, но в нашу щель оно долго не могло проникнуть. Высокий восточный склон не допускал к нам солнечные лучи, а они в горах столь же приятны, сколь мучительны в долине.

Мы ехали на горное урочище Асы, излюбленное киргизами богатое пастбище. Путь лежал через перевал Боз-Унгень. Много раз приходилось нам менять лошадей, спускаться из долины в долину, ехать по отвесным горам с непротоптанной тропою, скользит вниз по влажной траве, переезжать потоки. В одном из них киргизы с молчаливой торжественностью купали своих громадных овец.

Наконец после последней стоянки у киргизов с очень подозрительными носами и с очень неприятными охрипшими голосами (иногда киргизы хрипят после слишком крепкого кумыса), мы очутились на перевале. Хотя он и считается одним из легких, но после сильного дождя подъем по узкой тропинке, то и дело граничащей с бездною, был минутами жуток.

Но вот блеснул луч солнца. Туман стал беспокойно спускаться в темные ущелья, и скоро горизонт очистился. Мы на вершине в девять тысяч футов, впервые занимая доминирующее положение. Снег темными, грязными пятнами закрывал неровные места. На самом высоком месте могила: над прахом какого-то киргиза навалена кучка камней. Мы выше полосы леса, От последних деревьев отделяют нас альпийские луга с небольшой травкой и бархатистыми эдельвейсами.

Какой простор кругом! Под нами спускаются все ниже и ниже цепи гор, среди которых мы еще недавно ехали. За нами открывается Приилийская долина, с темнеющими на ней селениями и линиями арыков. Далеко-далеко она уходит, и чуть заметно вырисовываются в одном северо-восточном углу горы Джунгарского Алатау. По обе стороны от нас сияют ледники, а новый спуск ведет в длинную безлесную долину, которая, по имени протекающей через нее речки, называется Асы.

Итак, наш путь лежал на Асы. Огромная, однообразная горная долина Асы приводит киргизов в восхищенье. Они любуются ею больше, чем темно-зеленым озером Иссык, чем горными водопадами и необозримыми горизонтами, открывающимися с вершин. Эстетические вкусы различны. Киргизу нравится горное пастбище, крестьянину – тучная пашня, охотнику – лес и болото. Я помню, как на пароходе из Одессы крестьянин-паломник отзывался о Палестине. «Где уж там быть красоте, когда хлеба нигде не видно». В эстетике простого человека сильно сказывается бессознательное влечение к полезному, здоровому; нужному. И в этом нельзя не усмотреть самый смысл эстетического чувства, ставящего человека в лучшую для него обстановку. У нас, интеллигентов, эта здоровая эстетика усложнилась и извратилась. Мы можем восхищаться и горами, и равнинами, и лесами, и зарослью камыша, и «красной» и «бледной девицей».

«Красивые» Асы привлекают к себе киргизов четырех волостей. Надо заметить, что на джайляу и кстау (зимовые пастбища) киргизы тоже редко остаются на одном месте. Больше из традиции, чем из действительной необходимости, они продолжают кочевать и здесь, но, конечно, сравнительно на небольшие расстояния.

Мы остановились у почтенного бия (народного судьи). Хозяин наш не обладал большим умом, но зато был очень добродушен. Он, несомненно, богат. Судьей он тридцать лет и за службу свою награжден медалью. В юрте бия было на что посмотреть: здесь красивые седла и упряжь, убранные металлическими украшениями и камнями, всевозможные женские платки, меховые шляпы для девушек, вышитые коржуны (мешки для вьюка), хорошие ковры, красивая плетеная коробка для чашек (кисе), которые плотно укладываются в нее одна в другую. Коробка перетянута обручами; крышка ее костяная – узорчатая. На видном месте стоит большая швейная машина. Это была первая за мое путешествие так богато обставленная юрта. Так как на Асы приезжают почти исключительно богачи, то я насмотрелся здесь вдоволь на такие юрты. Особенно хороши они у киргизов Кызылбургской волости. Эти киргизы живут в окрестностях Асы постоянно и потому перевозят с собой зимние юрты. В глиняных землянках киргизы зимуют лишь при сильных холодах, обычно предпочитая юрты. Я видел в юртах кызылбуржцев стеклянные шкапы и деревянные кровати с красиво украшенными фигурными ножками, а на стенах – ружья и шашки старинных образцов, напоминающих времена запорожцев. Из Кызылбургской волости выходит много барантачей (занимающихся грабежом), конокрадов и охотников.

Объезжая аулы различных волостей, я заметил возле некоторых юрт подмостки. На них сушился овечий сыр (курт). Это только намек на будущее развитие молочного хозяйства.

У одной из юрт было большое оживление: готовились к поминкам. Год тому назад умер здесь богатый бай. […]

В то время, как в одной волости происходили печальные поминки, в другой праздновалась свадьба (той). […] Мы попали на «той» вечером, когда уже светил во всю молодой месяц. […] Проехали какой-то аул. Залаяли собаки, заворочались беспокойно овцы и снова никого. Наконец послышались неясные звуки людских голосовал скоро рокот ручья смешался со звуками свадебных песен: пели разом в двух юртах.

После моего приезда, как мне передал переводчик, девки и парни пели приблизительно так:


Приехал бай к нам на джайляу,
Он, верно, счастье нам привез,
Иначе Бог зачем занес
Его так высоко над кстау


[в Семиречье джайляу – летовки обычно в горах, где скот спасается от мух и оводов; кстау-зимовки в равнине, где менее чувствительны холода].

Молчите, девки молодые,
Не может счастья он вам дать:
Бай белой кости; вы дурные,
Ему, наверно, не под стать.

– Ну, вы, джигиты, не дразните
И мы, ведь, тоже не для вас,
Вы лучше жен себе ищите
В другом ауле – не средь нас.

– А кто еще не так давно
С удалым Дюссембе бежал?
Но разве хуже друг его,
Чтоб он сестры ее не взял.


Ответ парней заметно оживляет присутствующих, так как содержит намек на личные отношения двух из поющих. Девушки продолжают кокетничать, но постепенно переходят на другую тему. И чего только они не перебирают в своей бесконечной песне, в которой рифма заменяется или восполняется речитативом.

Народу набилось в юрты полным-полно, и, кроме того, любопытные тесным кольцом стояли вокруг юрт под открытым небом. Жених не смеет смотреть на невесту, он получит ее только в полночь, а на другой день, когда соберется увозить ее в свой родной аул, он должен будет откупаться и отбиваться от баб. Зато до полночи он может вольничать и с бабами и с девушками. Впрочем, теперь заводятся строгости. На описываемой свадьбе какой-то молодой киргиз грозно помахивал нагайкой и время от времени пускал ее в ход для наведения порядка.


Приключения на обратном пути с гор в долину

10-го июля мы собрались обратно в Приилийскую долину, но так, чтоб выехать в нее верст на шестьдесят восточнее того селение, из которого уехали. По дороге мы посетили кочевую ярмарку. Ярмарка была небольшая, в одну улицу. По обе стороны стояли бок о бок по двадцать – двадцать пять юрт, обращенных в лавки. Тут все, что нужно для киргизского обихода. Посреди красуется двухцветный флаг. В одной из юрт играет гармоника. В другой таранчинец устроил «аш-хане» и угощает пельменями по копейке штука.

После ярмарки стоянки были неприятны. Киргизы, с которыми пришлось иметь дело, не любят начальства и своеволят. Еще по дороге я потребовал от двух ехавших навстречу старшин, чтоб один из них проводил меня на их джайляу, нашел знающих людей и помог устроиться с лошадьми. Оба старшины, мальчишки, выбранные за грамотность, ехали медленно, останавливались пить кумыс, посидеть на корточках, поплевать, но ехать со мной отказались, так как у них, мол, неотложное дело. Пришлось устраиваться самим. Остановился в юртах, поставленных для уездного начальника на время выборов. Послал джигита в ближайший аул за людьми. Приезжает бледный и говорит, что сидит человек сто «партии» (выборы еще не прошли, и оживленные собрания продолжались), а ехать никто не хочет и лошадей не дают. Посылаю тогда к бию восьмого аула, Сарсыку, бывшему волостному, – тоже не едет, говорит: нет «буйрука» (бумаги), а писать было некогда, да и чернила все вышли. Пришлось приказать, чтоб джигит словил первых свободных лошадей. (Надо непременно коней, на кобылах, по мнению киргизов, ездить неприлично).

Остановился в другом ауле. Ехал нарочно медленно и важно. Жилет украсил цепочками и всем, что было блестящего: свистком и карандашом в оправе. Подъехав к юрте аульного, возле которой сидело много народа, я остановился у самого ее порога, подождал, пока меня сняли с лошади, распоряжался самым строгим тоном, но не спеша, наотрез отказался от всякого угощения и сразу начал опрос старшин, записывая показания в большую книгу.

Важность моя воздействовала. Киргизы решили, что имеют дело с «настоящим начальником». Хозяева стали объяснять, что они «другой партии», не такие люди, как те, про которых рассказывает джигит, и т.д. На другой день лошади были доставлены, но, как всегда бывает, не из того аула, где мы ночевали и, конечно, с дракой. Пришел жалобщик, кричит, чтоб ему показали начальника, что у него есть бумага. Пока я вышел, джигит побил бедного жалобщика, обладателя бумаги, и мне пришлось первым делом усмирять своего разошедшегося Менгли-бая. Бумага жалобщика оказалась старой ненужной повесткой, которую он хранил, как большую ценность. Чтоб утешить его и скорее тронуться в путь, я взял этого киргиза лавшой (проводником), и через некоторое время он уже дружелюбно разговаривал с побившим его джигитом. Расстались мы с ним вполне друзьями, так как он не ожидал получить на чай.

Киргизы очень ценят бумаги с печатями, официальными штемпелями и печатными буквами. Мне за сорок верст вез какой-то киргиз бумажонку, которую достал, расстегнув три зипуна и развязав кожаный мешочек. А бумага оказалась «справкой» о том, что на неизвестном обладателю бумаги прошения, отмеченном «входящим» № 541, сделана пометка 18-го июня уездным начальником. Чтоб не разочаровывать обладателя бумаги и того, кто отыскал этого киргиза с бумагой, пришлось «записать» содержание «бумаги» в книжку.

Еще комичнее было, когда нам показал бумага султан Садыхан Аблейханов. Его отец был полковник, потомственный дворянин и кавалер ордена Станислава 2-й степени. Все эти отличия были ему даны за то, что он привел в русское подданство свою маленькую орду. Толстопузый сын султана, похожий на крысу по внешнему виду, принял нас очень важно и, распорядившись, чтоб угостили кумысом, сам вышел из юрты. Между тем сопровождавшие нас киргизы успели рассказать, что молодой барин – чиновник из Петербурга, а, следовательно, от «падши» (государя). Мы вышли уже из юрты и уселись на лошадей, когда султан стал нас просить снова к нему зайти и в качестве приманки обещал показать «бумаги». Я поддался на это искушение и не пожалел. Здесь был акт о распределении земли и воды между аулами, были грамоты, сопровождавшие награды, был высочайший приказ о принятии в подданство султана и его орды и обещание «на всяческие времена» освободить киргизов от воинской повинности, но интереснее всего было длинное дело об исключении нашего хозяина, сына султана, из общества. Здесь шел сначала общественный приговор, где перечислялись все грязные дела султанова сына, повествовалось об его покровительстве ворам и вымогательстве, об его лихоимстве и злоупотреблениях по должности, затем следовала объяснительная записка пристава, ходатайствовавшего о неутверждении Аблейханова в должности волостного, так как он подкупил выборщиков за тысячу рублей и так как во время выборов происходила драка. Потом жалоба Аблейханова, написанная очень смело, видно, опытною рукою кляузника-писаря или какого-нибудь подпольного адвоката. Кончилось дело тем, что жалоба Аблейханова была уважена, что его утвердили волостным, наделили землей в двух волостях и не утвердили приговор общества об исключении Аблейханова. Теперь он народный бий, богач; сидит в бархатных шароварах, пьет пьяный, бьющий в голову, здоровый кумыс и бахвалится своим дворянством, а пристав, который попробовал с ним бороться, должен был куда-то уйти.

Вряд ли удачны способы завлечения киргизов, которые применял степной генерал-губернатор Колпаковский. Распоряжаясь кульджинским золотом, слишком он (часть денежного вознаграждения, полученного от Китая при возвращении Кульджи, была назначена на благоустройство края и находилась в распоряжении генерал-губернатора) щедро раздавал подарки и награды всяким султанам и волостным и тем открывал этим последним возможность смелее эксплуатировать «черную кость» – невежественную массу склонных к раболепию азиатов. […]

По красивому крутому спуску, почти все время лесом, съехали мы вниз, обратно в долину Или, где не были девять дней. При переезде через Кыржол с нами случилось маленькое происшествие. Мы много слышали про здешних барантачей, которые не стесняясь грабят проезжающих. Вблизи тянется склон мало населенного Джеланаша (название местности. Джеланат значит голый), где обирают проезжих догола. И вот по дороге видим мы сложенную над ямой крышу из бревен и в ней молодого киргиза с ружьем-самопалом на козлах. Джигит подъезжает к нему, отбирает у него пистоны, порох, пули и уверяет меня, что испуганный киргизенок – барантач, стерегущий проезжих. Только проехав версты две, я догадался, что это за барантач, когда на горе пробежали и скрылись двое сурков. Бедняга был просто охотником и сторожил сурков, а не проезжих. Джигит мой нисколько не спорил, что, может быть, и так, но, ведь, порох и нули нужны и ему, джигиту (ружье мы уже успели приобрести), – так мне пришлось по наивности и незнанию языка попасть впросак и обратиться самому в покровителя барантача.

Еще одно забавное происшествие было при самом спуске в долину. Население расположившегося в ущелье аула, завидев караван, решило на всякий случай, что лучше упрятать лошадей, и когда мы подъехали, все табуны исчезли. Благодаря ласковому тону, угощению чаем и шуткам, сами хозяева помогали найти лошадей, но, как всегда, не своих, а чужих. Попалось двое: простоватый бий и какой-то бедный, обтрепанный киргиз, принесший повестку с вызовом в суд к понедельнику; а дело шло в субботу. Отдать лошадь было невозможно и, чтоб вознаградить как-нибудь беднягу, я взял его лавшой (проводником). Но бий заупрямился, пожелал сам ехать, и наш бедняк остался пешим. Полагая, что он останется, я предложил ему плату за лошадь, но… тут началась история… скорее с отчаяния, чем от глупости, он пожелал нести службу пешком: мы ехали шагом – он шел; мы переходили в галоп, – он прыгал и догонял нас; мы пускали лошадей рысью, и он не отставал. Как ни уговаривали его, он не сдавался, и вот, когда уже спустились с гор и осталась ровная, нетрудная дорога, я приказал отдать ему лошадь, перегрузив вьюк на остальных. Но наш пехотинец и тут не пожелал отправиться обратно: ему захотелось докончить службу: Пришлось прикрикнуть на него, и лишь тогда он отправился домой и попрощался словами: «рахмет, спасибо».

Отчего происходят такие неприятные истории? В то время как на земских и почтовых трактах все платят, киргизам не платит никто. Если им дают, то это считается «чаем». Полиция получает такое ничтожное содержание на разъезды, что поневоле считает себя вправе требовать лошадей безвозмездно. То же проделывают джигиты, «имя же им легион», и всевозможные чиновники, хотя последние уже могли бы платить. Но заплатить правильно и по адресу – очень трудно. Привыкнув к бесплатной поставки лошадей, киргизские старшины никогда не дают лошадей своих, и плата не попадает в карман хозяину. Порядок в этом деле мог бы установиться только при условии обозначения определенных пунктов стоянок. Это значительно облегчило бы и упростило чиновникам всегда трудное добывание лошадей. Но надо сказать, что среднему киргизу ничего в сущности не стоит предоставить свою лошадь для небольшого переезда. Эта повинность тяжела только для бедных егинчей, живущих почти исключительно своим маленьким посевом.

У таких егинчей пришлось мне ночевать после спуска с гор в долину Асы-Сага. Здесь несколько десятков киргизов двух волостей имеют постоянное местожительство, занимаются земледелием, как главным промыслом, и не выходят на джайляу, а посылают туда скот с родственниками. Зимние домики этих киргизов построены по типу беднейших таранчинских домов – низенькие, с плоскими крышами, с малюсенькими окнами под потолком, с навесами для скота, в ближайшем соседстве с домом, и с вязанками чия на плоской крыше. Подле некоторых домов садики с несколькими фруктовыми деревьями. Обыкновенно возле самого зимнего помещения находится и летнее – юрта. Так как она стоит на одном и том же месте между деревьями, то вон и грязь в этой юрте прямо невыносимы. У нашего хозяина стояло пять таких юрт, окруженных ивами – предметом гордости их владельца, лично насадившего эти легко принимающиеся возле воды деревья.

Хозяин, в истертых чамбарах (кожаные брюки), в изорванной рубахе, с черным от жары лицом, казался самым последним бедняком. Я предупредил джигита, что скоро лягу спать и что есть ничего ее буду. Однако мое желание не исполнилось и гостеприимством хозяина пришлось воспользоваться. Прежде всего не оказалось собственного чая – его вместе с чайницей припрятали чрезвычайно гостеприимные «бейбише» в последнем ауле. Они усердно нас угощали чаем и все кивали головами и прищуривали глаза в знак благоволения, а в то же время незаметно стащили чайницу, наверное, не столько ради чая, сколько из-за красивой жестяной коробочки.

Когда мы напились чаю, то хозяин попросить не ложиться, так как скоро будет готов козленок. Это было полной неожиданностью, но ничего уже нельзя было поделать. Хозяин считал своей священной обязанностью поставить гостю угощение: «я режу барана для двух киргизов, так как же не зарезать для таких редких гостей». […]

На другой день опять поиски лошадей. Расплата: хозяин получает деньги, в качестве подарка детям, и мы едем в Чилик (большое селение Зайцевское). Духота, июльский зной, мухи, все это после гор кажется адом. Уже утром, проснувшись, мы были разочарованы. Полынная степь, где мы устроили свои постели, оказалась выжженной, и мы спали не на траве, а на пепле и мусоре. Почти тоже, что случилось в ночь под Ивана Купала с гоголевским дедом, червонцы которого превратились в сор. По дороге я не мог выдержать мучений жажды и напился грязной, но прохладной воды из арыка.

Когда мы приехали, наконец, в селение (Чилик состоит из двух частей: таранчинской и русской), было чрезвычайно приятно видеть ровные улицы, красивые тополя и карагачи, аккуратные глиняные домики, потом базар, где мы сейчас же купили яблок и дынь, потом уже беспорядочность русских улиц, церковь, школу и, наконец, земский дом. Все прелести гор и вся тяжесть жары, пыли, жажды – были моментально забыты. Даже сердитая хозяйка показалась ангелом, – мы были в своей родной обстановке.




Типы киргизок (иллюстрация к очеркам Г. Гинса)

  • 1
Жду продолжение)

Планирую вот сходить на выставку в Кунсткамере "Между Туркестаном и Тибетом")

Спасибо за интерес ))
В Питер навряд ли в ближайшее время удастся съездить, а то бы тоже сходил... Зато фотографии из их базы разглядываю часто...

  • 1
?

Log in

No account? Create an account