June 4th, 2011

Val

На пути в Кашгар. В киргизском ауле

«Очерки Джунгарии» — одна из важнейших работ Чокана Валиханова. Автор вкратце останавливается на своем путешествии в Кашгар, а затем описывает первый его этап — путь с кокандским караваном по территории Русской Джунгарии (Семиречья).

В конце 1858 года мне удалось с кокандским караваном, в качестве кокандского купца, проникнуть в Кашгар, в котором, после знаменитого Марко Поло (1272) и иезуита Гоеса (1603), были только два европейца: немец, офицер ост-индской службы, неизвестный по фамилии, после которого сохранился чрезвычайно любопытный маршрут и записка о его путешествии, и ученый пруссак Адольф Шлагинтвейт. Первый из них был бит в Кашгаре бамбуками так больно, что два дня не мог садиться на лошадь, второму же отсечена голова и поставлена на башню, сооруженную из человеческих голов.

Кашгар принадлежит к числу окружных городов в китайской провинции Нань-Лу (южной линии) и пользуется, можно сказать, со времен Птоломея большою караванною известностью, особенно по своей обширной торговле чаем. Кашгар для Азии имеет такое же значение, как Кяхта для нас, Шанхай и Кантон для других европейцев. Кроме того, город этот славится на Востоке обаятельными прелестями своих «чаукенов» [чаукен (по-уйгурски: чокан, по-киргизски: чокен) — незамужняя женщина, невеста], молодых женщин, на которых каждый приезжий может жениться, нисколько не стесняясь, на известный срок или на время своего пребывания. Кашгар славится также своими музыкантами, танцовщиками и лучшим в мире янысарским хашишом. Благодаря этой славе Кашгар служит местом, куда стекаются азиатские купцы со всех концов своего материка. Здесь можно видеть тибетца с персиянином, индуса с волжским татарином, афганов, армян, жидов, цыган (мультани и лулу) и одного нашего соотечественника, беглого сибирского казака.

В последнее время город этот начал приобретать известность совсем другого рода. В нем появились башни из человеческих голов, начали резать людей так же обыденно, как режут кур. Collapse )



Ч. Валиханов. Кочевка иссык-кульских киргизов (перо, 1856 г.)

Приехав в аул, мы отправились с визитом к нашему хозяину. Нас торжественно ссадили перед дверями кибитки с лошадей и просили войти. Кибитка была дырявая и до черноты закопченная дымом. Бурсук сидел на почетном месте, у очага, лицом к двери; направо от дверей, на телячьей коже, восседала его жена, старушка, две дочери и несколько киргизок. Тут же поближе к дверям стояли котлы, меха с айраном, ведра, чашки, тарелки и проч. утварь. Налево у дверей, сидел киргиз и тачал сапоги из красной юфти, кусая не без озлобления швы после каждого узла; на полу валялись щепки, куски войлока, шерсть и оглоданные кости. Нас посадили на черный войлок, стеганный узорами, заменяющий у них ковры. Хозяин был очень любезен, только часто проклинал могилы наших отцов, но, очевидно, по привычке; жена его была бы более любезна, если бы табак, насыпанный на десны, не мешал ей высказаться. Бурсук сказал, чтобы нам дали кумыс; хозяйка вытащила небольшой, но полный мех, бережно закутанный в старый халат, и взяла несколько деревянных чашек. Так как чашки имели на себе остатки какой-то пищи, то хозяйка и ее дочка стали вытирать их пальцами, кладя в рот то, что приставало к руке. Дети Бурсука (их было 9) поднесли нам потом разлитый кумыс. Я не без аппетита выпил кумыс, не обращая ни малейшего внимания на остатки разнообразных произведений киргизской кухни, которые толстым цементом покрывали чашку. Все это для меня не было новостью. В 1856 году я был в юрте первого киргизского богача, верховного манапа Бурамбая. У него, правда, мы сидели на ковре, сам он на бухарском одеяле, но жена его покоилась также на телячьей коже. Кумыс мы пили из фарфоровых чашек, но соленый чай, за неимением другого сосуда, был заварен в чугунном рукомойнике, остальная обстановка кибитки была совершенно такая же, как у Бурсука: те же щепки, кости и проч.

У киргизов неопрятность введена в обычай и освящена преданием. Мыть посуду они считают грехом, наравне как плевать на огонь, переходить через привязь, где доят кобыл, и проч. Они думают, что с очищением посуды от нечистоты уничтожается счастье, обилие… Мужчины у них не имеют обыкновения менять белье и носят его до тех пор, пока оно не разорвется. Уничтожение вшей доставляет им развлечение в свободное время, и они без этого не знали бы куда деваться; дамы особенно уважают это занятие и считают его высочайшим наслаждением. Траур киргизский заключается в том, что целый год жена не моет лица, не чешет волос, не снимает и не переменяет платья, хотя бы оно было совершенно негодно к употреблению. Collapse )



Ч. Валиханов. Сартай — манап из поколения сарыбагыш (карандаш, 1856 г.)

Другие отрывки из работ Ч. Валиханова:
Кашгарские сердцепохитительницы;
В кочевьях иссык-кульских киргизов.