March 5th, 2012

Врщ1

По русским селениям Сыр-Дарьинской области (7)

И. И. Гейер. По русским селениям Сыр-Дарьинской области. (Письма с дороги). Т. I. Чимкентский уезд. — Ташкент, 1893. Предыдущие части: [1], [2], [3], [4], [5], [6], [7], [8], [9], [10].

Collapse ) Чаща древесных насаждений на улице невольно рождает вопрос: к чему антоновцы так старательно прячутся с своими избами от проезжающих, и так как хохлацкая хата выбеленными стенами, незатейливою живописью вокруг оконных косяков и соломенною стрехою всегда радует русское сердце, то даже досадной становится излишняя скромность обитателей этого селения. Однако при ближайшем знакомстве с местного жизнью оказывается, что и для самих крестьян густые уличные насаждения нежелательны и делают они их поневоле — с исключительною целью защитить крыши изб и надворных построек от сильных порывов ветра, бушующего здесь осенью и зимою.

— Пока не обсадили хат, — говорят крестьяне, — каждый год приходилось раза по два перекрывать избы. Теперь только избавились от лишней работы. А вот поедете в селение Высокое — там крестьяне до сих пор маются с крышами и будут маяться, покуда не поднимутся тополя.

Бабам особенно неприятны эти густые насаждения: они мешают их праздничным сборищам на завалинках у соседок, и они в резких выражениях отмечают это тяжелое для них лишение.

— Що ж, што тут хлiб роде гарно, а жить тут скушно: нима нi церкви, нi призьбы [завалинка]. Дома, було, у недiлю пiдешь до сусiдiв на призьби посидить або в головi пошукать [«искать в голове» (вшей, конечно) — это услуга, которую охотно оказывают хохлушки друг другу в часы досугов], а тут и пiдти нiкуда! Ходишь по улицi — и присiсты нiде!


  
Б. В. Смирнов. Переселенка с Украины. Старик переселенец из Украины

Такое легкомыслие «прекрасных половин» шокирует серьезных мужиков, и они пытаются укротить словоохотливость баб, но те, расхрабрившись и чувствуя, что их слушают с интересом, выбалтывают, между прочим, и тайные думы своих супругов. Collapse )

Жамбыл

Встреча в Китае

Аалы Токомбаев, народный поэт Киргизии. Встреча в Китае // Огонёк, 1950, № 23.

Встреча в Китае

Это было в те дни, когда жили киргизы в неволе.
И куда только нас не бросала несчастья звезда!
Мы скитались в ущельях, ища человеческой доли,
Голод, холод терпели, но мы не погибли тогда.

Наших стройных красавиц текесские жадные баи
Отнимали у нас, отнимали овец и коней…
Миновали те годы, когда побывал я в Китае,
Но былое встает предо мной с каждым годом ясней.

Кто куда разбрелись мы по желтым китайским долинам.
Очутились мы, беженцы, в поисках хлеба в Аксу.
Шум базара сперва показался жужжаньем пчелиным…
Я боялся, что здесь заблудиться могу, как в лесу.

Завывал продавец, предлагая то рыбу, то сласти.
Вторил детскому плачу пронзительный крик ишаков.
Проходили в коротких штанах представители власти,
Разгоняя слепцов, лицедеев, калек, бедняков.

Наш манап1 лебезил пред купцом. Толстый, маленький, ловкий,
То с купцом, то с манапом шептался посредник-далдал:
— Будут проданы в рабство малютки сейчас по дешевке!
Быстро замысел черных людей мой отец разгадал.

Он сказал: — Надо скрыться в толпе. Разговор здесь короткий,
Мы погибнем!.. — Но поздно: покорный и льстивый, как раб,
На красавицу-девочку, младшую дочь моей тетки,
Пальцем в перстнях далдалу показывал алчный манап.

Он раскрыл редкозубый, смеющийся рот лицемера,
Убеждая: — Тебе в твоем горе помочь я хочу.
Ты получишь деньгами — подумай! — четыре сээра2,
Ты племянницу должен китайцу продать, богачу.

Уверял он отца, поправляя серебряный пояс:
— Не продашь ее нынче — от голода завтра умрет.
Не о пользе своей — о семействе твоем беспокоюсь!
Покупатель — богач, настоящий источник щедрот.

Не захочет ее он купить — кончим дало с тобою:
Не задержим тебя, убирайся долой с наших глаз…
На манапа, рыдая, сестричка глядела с мольбою,
И сережка единственная от рыданий тряслась.

Мой двоюродный брат побледнел. Был он юноша пылкий,
Он рванулся к манапу, но тут обожгла его плеть.
Вдруг послышались крики: — Пош, пош! — Появились носилки,
И носильщики остановились. Мы стали смотреть.

Малый шар помещался на шаре огромном, и где-то
Был и нему прикреплен и, как видно, служил головой,
И во столько шелков было круглое тело одето,
Что оно показалось мне луковицею живой.

Длиннокосый помещик, в очках, в одеянии алом,
Он облизывал губы коротким, тупым языком.
Посмотрел он на девочку, вскрикнул, махнув опахалом,
И качнулся в носилках, согбенными кули влеком.

Семенили босыми ногами усталые кули,
И не мог я понять, почему столько сотен людей
Перед луковицей говорящею спины согнули.
Почему до земли так почтительно кланялись ей.

И далдалу манап подмигнул заплывающим глазом,
Тот, звеня кошельком, торопясь, начал деньги считать,
И у матери стражники отняли девочку разом,
И упала в базарную грязь безутешная мать.

Закричал мой отец от обиды, и горя, и злости
И племянницу стая вырывать из грабительских рук.
Но его повалили ударом бамбуковой трости
И забрали рабыню, и стражники встали вокруг.

…Вечер падал на землю. Толпа начала расходиться.
Мы, не в силах уйти, прилегли у стены крепостной.
Появился прохожий в повязке из белого ситца,
Дряхлый, с палкой в руке, с узелком за согбенной спиной.

Я не видел такой, как пергамент, иссушенной кожи
И такого сияния узких задумчивых глаз.
Узелок свой поставив, сказал по-уйгурски3 прохожий:
— Ныне много встречаю несчастных, похожих на вас.

Вы лишились ребенка, и мне ваше горе знакомо:
Я любил черноглазую с голосом, как ручеек.
Но отец ее продал владельцам публичного дома,
И теперь я живу, словно камень в степи, одинок.

Я родился в несчастьи, и жизнь я в несчастьи покину —
О, как долго, как жадно я счастья искал день за днем,
День за днем проходя по Шанхаю, Кантону, Пекину, —
То погоня была за туманным и сказочным сном!

Ты песок сосчитай, а потом населенье Китая,
Но как мало таких, что живут без нужды и в тепле.
Мы одно постигаем, рождаясь, трудясь, умирая:
Счастья нет на земле, счастья нет на жестокой земле!..

— Счастье есть на земле, а несчастье нам душу калечит! —
С книгой в смуглой руке к нам китаец приблизился вдруг.
То был юный и стройный джигит, черноглазый, как кречет.
Подойдя, поклонился, как старый, испытанный друг.

— Тяжко в мире, вы правы, — сказал он китайцу седому. —
Но ужели для горькой нужды человек сотворен!
Разве мы не сумеем устроить наш мир по-иному?
Уничтожитъ обман и найти справедливый закон!

Покачал головою старик: — Не людские законы
Счастье, благо творят, а творец, вездесущий вовек.
Наше счастье и благо давно проглотили драконы,
И теперь их не может на землю вернуть человек.

Ты совсем еще юн, но, я вижу, один из упрямых,
Что сражаются с небом. А я многоумен и стар.
Знаю: всюду драконы — на небе, на улицах, в храмах,
Мир, что нас окружает, — он тоже дракон-аджидар!

Этот старый прохожий с таким говорил убежденьем,
Что я вздрогнул невольно, тоскливым испугом объят.
Молодой незнакомец взглянул на него с сожаленьем
И сказал: — Погоди и послушай, отец мой и брат.

Нет незримых драконов, и счастье у них не ищи ты,
Нам опасны драконы, что золотом и серебром
На халатах купцов и помещиков ярко расшиты.
На одежде врагов, завладевших народным добром.

Кто, скажи мне, бедою китайцу грозит, китаянке?
Те драконы, что в банках сидят и живут во дворцах.
Вот плывут по китайским морям англичанин и янки,
И драконы у них нарисованы на кораблях.

Мы рождаемся в лодках пловучих и в них умираем,
Но могуч наш народ, как широкие воды Янцзы.
Станет древний Китай молодым и свободным Китаем,
Жаждет наша земля очистительной светлой грозы.

Наклонившись ко мне, на меня он взглянул, на худышку,
Пыльных, грязных волос моих смуглой коснулся рукой
И промолвил: — Счастливым я этого вижу мальчишку,
Обретет он довольство и волю в отчизне родной…

Мне дракон возле крепости, крылья расправивший хищно,
Показался игрушкою, страшною детям одним.
А китаец монету вложил в мою руку неслышно
И ушел, попрощавшись. И странник пошел вслед за ним…

Много бед, много лет, много дел с той поры миновало.
Дал мне волю и родину русский великий народ.
Я под ленинским знаменем жизнь свою начал сначала,
Я под сталинским солнцем пустил свою песню в полет.

Полетела та песня над синей струей Иссык-куля.
И не раз я глядел на соседний Китай, и тогда
Предо мной возникали базар, и сестричка, и кули,
И китайский джигит, славословивший правду труда.

Часто-часто я думал о той замечательной встрече.
Кто он был, незнакомец с открытой и чистой душой?
Сун Ят-сена, быть может, дошли к нам горячие речи
Или с нами беседовал Мао Цзе-дун молодой?

Кто бы ни был он, видел я славного сына Китая,
Молодого Китая, что ныне свободу обрел.
Торжествует победу он, Ленина благословляя,
Сталин путь указал ему — горный, могучий орел.

О китайцы! Сосед ваш, киргиз, я живу на Тянь-Шане,
Говорю я вам: пусть благоденствует ваша земля —
Наши горы и долы одно озарило сиянье,
Возвышающее человека сиянье Кремля.


Перевел с киргизского С. ЛИПКИН

1 Манапы — киргизская знать.
2 Сээр — китайская серебряная монета.
3 Уйгурский язык близок киргизскому.



(Кликабельно)