rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

По Волге: Царицын и Сарепта

В. И. Немирович-Данченко. По Волге. (Очерки и впечатления летней поездки). — СПб., 1877.

Следующие отрывки: [Владимировка, Черный Яр, Енотаевск], [Прибытие в Астрахань], [«Бусурманская украйна»], [На бойком промысле], [В царстве тузлука], [Тюленьи выхода], [Земля калмыцкая], [На Калмыцком базаре].

Царицын и Сарепта

Ночью мы прошли мимо большой реки Золотой Орды, Ахтубы… Теперь течет она, молчаливая, через Царевскую и Красноярскую степь, на 300 верст. Это, собственно, проток Волги, но его почему-то принято называть отдельною рекою. Зато некогда здесь кипела ключом полудикая жизнь, вокруг ханских ставок толпились представители вассальных монголам народов, крики и шум оглашали безжизненные ныне пустыни… Теперь только чайка-мартышка пронзительно кричит над этим безлюдьем, да баба-птица целыми стаями осела на темных берегах, ловя рыбку, промышляя, по местным выражениям.

Еще шире и привольнее становится Волга, еще роскошнее ее разливы… На гребне нагорного берега целая масса домов, белые колокольни церквей… Шум и движение всюду… Тысячи судов у берега, свистки пароходов, пересекающих Волгу, и куда ни взглянешь, везде лодки рыболовов… Толпы народа работают на пристанях, еще многочисленнейшие копошатся дальше, надсаждаясь над каким-то, по-видимому, тяжелым трудом. Все это под солнцем. Жара, не смотря на то, что еще утро — ужасная. Видно, что Астрахань близка… Это — богатейший город-купец, Царицын. Старая часть города, что лежит подальше — совершенная противоположность, там все веет давнею былью. Дома стоят молчаливые, и неподвижно глядят из них какие-то старческие лица; стены облепились; словно развалины — дряхлые храмы. Точно рядом с толпою смелых и сильных юношей еще держится подслеповатый старик, немощно опираясь на клюку… Тем задорнее и неудержимее кажется деятельность нового города, где что ни окно, то лавочка, что ни дом, то кабак. Над некоторыми кабаками развеваются флаги. Неужели здесь они пользуются правами самостоятельных держав? Над одним я видел даже бразильский флаг.

Берега Волги от Царицына изменяются значительно. Горы сглаживаются, точно к воде прилечь хотят, скоро и совсем пропадают; на низменностях и островках — избушки из плетня с плетеными же воротищами. Это даже не избушка, а так, какое-то логовище. Ютятся здесь одиночки рыболовы, все лето коротая на добром промысле. Левый берег еще зелен, зато правый становится глинисто-песчаным. Леса в воде плавают. Разлив еще во всей своей силе, и ериками да озерками разбросал везде свои голубые глади, на которых то лодочка вырежется, то плотик покажется с рыболовом на нем. Но всего красивее осокорь, только раинами своими полощущаяся в воде… Вот, например, широкий разлив Волги — а по самой середине серебристые тополи, и все в один ряд… В межень, значит, здесь узкий мысок ляжет. Вообще, куда ни взглянешь — затопленный лес стоит, куда ни оглянешься — чуть высвободился от разлива клочок зеленого пролеска — плетневая, ничем не мазаная, избушка ютится.

И не веришь, что это Волга… Где ее крутые яры, где ее лесистые горы, белые скалы?.. Где села, что над ярами словно поволжскую даль высматривают, выбегают… Все гладко… Зелено, пустынно. В межень здесь скверно. Всюду длинными языками, пролетами, да островками песчаными лежат желтые мели. В другом месте — вода желтеет, — мелко. Только и слышится: «Стой!.. тихий ход… задний ход…», и медленно идут здесь пароходы, меряя перед носом капризное и опасное дно Волги…

Цветами пахнуло до того, что и не надышишься… Эко аромат благодатный; розы это, что ли, курятся по ветру, точно зажженные кадилы…

— Сарепта близка, сказывается! — замечают где-то.

Вся даль отсюда заставлена шапками и облачными округлинами деревьев. Сарепты не видно вовсе, она в стороне, с парохода, пожалуй, только сады ее различишь, да виноградники, которые местными колонистами начинают разводиться все больше и больше. У пристани — толпа немцев. Все это выбрито, все в жилетках с металлическими пуговицами, в каких-то синих узких штанах. Не русское, чуждое… Кому нужно, тот запасается здесь сарептским бальзамом и сарептскими пряниками!.. Из-за низменных островов выплывают паруса и мачты речных судов, проходящих рукавами Волги в стороне от нас… Тут уже Каспий чувствуется. Хотя и далеко, а нет-нет и пахнет морским ветром, запахом моря и водорослей… Речные волны тут до того бывают сильны, что качка в бурю не уступает морской. Когда ветер разводит волнение, даже большие суда уходят к берегу отстаиваться. Особенно трусят этого большие пароходы американского типа, к крайнему удовольствию пассажиров, потому что гораздо лучше простоять несколько часов, чем испытывать на Волге — морскую болезнь. Мелькают далекие низменные берега; пустынно и глухо становится, но эта пустыня и глушь еще ближе говорит сердцу, чем оживление и суета только что пройденных населенных берегов Волги. Изредка только, словно крыло ласточки, заполощется вдали парус одинокой косоушки или пароход пробежит, оставив длинную полоску серого дыма…

Я не буду останавливаться теперь на очерке Сарепты и других гернгутерских колоний этой части Волги. В особой книге и в свое время им будет отведено место, точно так же, как и быт калмыков послужит материалом для последующих очерков, где будут описаны мои поездки в калмыцкие хурулы и монастыри. Теперь же только ограничусь замечанием, что, начиная уже отсюда, русский элемент на Волге мало-помалу уступает инородческому. Иногда на одной и той же пристани толпятся и немцы-колонисты, и калмыки, и киргизы, и случайно попавшие казаки, и армяне, и персы, в своих высоких шапках. Не знаешь, куда смотреть, на чем остановиться, — точно на этнографическую выставку попал. Прибавьте к этому оригинальную пестроту костюмов и лиц, между которыми только изредка мелькает русая бородка и открытое сероглазое лицо здорового и бойкого нижегородца, попавшего сюда по торговому делу… Говор, в котором голову потеряешь: и немецкая шипящая фраза, и гортанный калмыцкий выклик, и мягкая певучесть перса, и резкий, но звучный армянский язык… Все это мешается в одну толчею, на которой, точно пузыри на воде, вскакивают и лопаются трехэтажные, весьма непочтительные, выражения, точно знаменуя, что не все же здесь инородцы, что и русские тут чувствуют себя как нельзя лучше.

— Эй вы, азия! — орет мужичок на солидных персов.

— Самый небразованный народ! — неодобрительно отодвигает он зазевавшегося армянина.

— Астраханское царство пошло!..

Тут уже не цветами запахнет, нет-нет да и потянет ароматами воблы, точно кто-то ворвань разлил на воздухе. Сначала и противно, а потом ничего. Обтерпишься, и даже приятен становится этот, если так можно назвать, щекочущий нервы запах соленой и сушеной рыбы. Знаешь, что попал в край бешенки и воблы, и миришься с этим поневоле. Деревня выдвинется вдали, вперед убежден, что, только поближе подойдем к ней, сейчас вобла даст знать себя. Вот, например, село показалось над курганом. Издали точно кто-то пальцы на горизонте растопырил — несколько мельниц, а дамы уже в каюту бегут. Вобла, видите ли, обижает. А чего ей и не пахнуть?

— Самая духовитая рыбка, — восхищается крестьянин около. — Рыбка, будем так говорить, самая откровенная, потому издали сама себя объявляет, и скусная же!..

Мне, разумеется, как человеку, привыкшему к архангельской треске и мурманским жиротопенным заводам, никакие запахи не редкость, потому и «духовитая» рыбка согнать меня в каюту не могла.

К пароходу не подошла, а подлинно подлетела, словно ее крылья несли, длинная остроносая лодка, по фигуре своей ужасно напоминающая стерлядь. Швырнули канат гребцам, на лету те перехватили его, хотя волны лодку стоймя ставят и с гребня на гребень швыряют, точно играя. Иной раз конец каната летит прямо в лицо гребцу, тот и не посторонится. Не успеет долететь, как перехватит его и моментально причалит к пароходу. И гребут чудно, не по-воложски. Только и видно блеск весел да брызги воды. Самая разбойничья гребля, должно, от Стенькиных времен осталась, свидетельствуя о старой поволжской удали. Взяли пассажира на лодку. Моментально блеснула в воздухе, окованное железом, рулевое весло, еще миг — и лодка уже, как птица, что над самою водою разыгралась, по верхушкам волн, с одной на другую, далеко перескакивает…

Жрецы искусства

— Из Франции мы переехали в Бельгию! — слышится чей-то басовой голос.

— Как это, в Бельгию? — недоумевает другой.

— А так просто, через границу.

— Не может этого быть!

— Почему?

— Помилуйте, уж ли ж мы не знаем. Теперь из Пермской губернии в Нижний попасть, нужно сколько губерний проехать: и Вятскую-то, по Каме, и Уфимскую, и Казанскую, а вы так, разом, из Франции да прямо в Бельгию, никак это не возможно!

Смотрю, это мой уржумец недоумевает… Так и не поверил, что из Франции прямо в Бельгию попасть можно.

— Тут у нас долго театр был! — рассказывает другой. — Из Камышина в Царицын, из Царицына в Камышин, то и дело переезжал. При буфетах-то театр. Для торговли, значит. Даже местов, чтобы садиться, не было, устал — в буфет, а там пить или закусывать надо было. Так и стояли!..

— Что ж у вас за труппа была такая?

— А кто с борку, кто с сосенки. Антрепренер артистам жалованья не платил. За кормы только играли. Им из буфета водка да бутенброды с бекштесами отпускались. Ну и этим довольны были. Как придет пароход, антрепренер сейчас же на пристань: нет ли артистов? Коли есть какой прогорелый, берет его, деньги обещает, квартиру, только бы пароход ушел. Ну, а уйдет — волей-неволей за водку да за буттерброды играй — делать нечего… Так даже до того дошло, что актеры в театральных костюмах по улицам ходили. Нечем было наготу свою прикрыть, поневоле в коронах да зеленых мантиях и штанах с бахромкою, коротеньких, щеголяли… Случалось, и даровитые между ними попадались, ну тем одна дорога была: или беспросыпное пьянство, или с яра крутого да в Волгу. Никуда больше не уйдешь. Потому ради буфета — публика пьяная, орет в театре, ругается!.. Актрисам — тем лучше. Господа офицеры великодушествовали, ну, одевали, обували их… Которой и деньгами помогали.

— Да неужели это возможно?

У меня даже сердце защемило.

— Помилуйте, да антрепренер до сих пор жив. Только он ныне кабаки да трактир держит. А тогда буфетом занимался. «Мне, — говорит, — на актеров наплевать. Пусть что хотят играют, мне главное, чтоб за буфетом торговля была!..» Помилуйте, одну актрису из петли вынули. Жить было нечем, да и с господами офицерами знакомиться не хотела!..

Бродячий театр этот существовал еще недавно. Рассказывают, что из Царицына в Камышин и обратно обдержавшуюся труппу перевозили иногда в театральных костюмах, в третьем классе, на палубе парохода! Представляю себе это зрелище голодных королей и маркизов, Гамлетов и Парисов, вместе с дебелыми, к великодушию гг. офицеров прибегавшими, прекрасными Еленами…

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: .Астраханская губерния, .Саратовская губерния, 1876-1900, Камышин, Сарепта, Царицын/Сталинград/Волгоград, армяне, города/укрепления, история российской федерации, купцы/промышленники, монголы западные/калмыки, народное хозяйство, немирович-данченко василий иванович, немцы/немецкие колонисты, персы, русские, театр/сценическое искусство, флот/судоходство/рыболовство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments