Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
По Волге: Царицын и Сарепта
Врщ1
rus_turk
В. И. Немирович-Данченко. По Волге. (Очерки и впечатления летней поездки). — СПб., 1877.

Следующие отрывки: [Владимировка, Черный Яр, Енотаевск], [Прибытие в Астрахань], [«Бусурманская украйна»], [На бойком промысле], [В царстве тузлука], [Тюленьи выхода], [Земля калмыцкая], [На Калмыцком базаре].

Царицын и Сарепта

Ночью мы прошли мимо большой реки Золотой Орды, Ахтубы… Теперь течет она, молчаливая, через Царевскую и Красноярскую степь, на 300 верст. Это, собственно, проток Волги, но его почему-то принято называть отдельною рекою. Зато некогда здесь кипела ключом полудикая жизнь, вокруг ханских ставок толпились представители вассальных монголам народов, крики и шум оглашали безжизненные ныне пустыни… Теперь только чайка-мартышка пронзительно кричит над этим безлюдьем, да баба-птица целыми стаями осела на темных берегах, ловя рыбку, промышляя, по местным выражениям.

Еще шире и привольнее становится Волга, еще роскошнее ее разливы… На гребне нагорного берега целая масса домов, белые колокольни церквей… Шум и движение всюду… Тысячи судов у берега, свистки пароходов, пересекающих Волгу, и куда ни взглянешь, везде лодки рыболовов… Толпы народа работают на пристанях, еще многочисленнейшие копошатся дальше, надсаждаясь над каким-то, по-видимому, тяжелым трудом. Все это под солнцем. Жара, не смотря на то, что еще утро — ужасная. Видно, что Астрахань близка… Это — богатейший город-купец, Царицын. Старая часть города, что лежит подальше — совершенная противоположность, там все веет давнею былью. Дома стоят молчаливые, и неподвижно глядят из них какие-то старческие лица; стены облепились; словно развалины — дряхлые храмы. Точно рядом с толпою смелых и сильных юношей еще держится подслеповатый старик, немощно опираясь на клюку… Тем задорнее и неудержимее кажется деятельность нового города, где что ни окно, то лавочка, что ни дом, то кабак. Над некоторыми кабаками развеваются флаги. Неужели здесь они пользуются правами самостоятельных держав? Над одним я видел даже бразильский флаг.

Берега Волги от Царицына изменяются значительно. Горы сглаживаются, точно к воде прилечь хотят, скоро и совсем пропадают; на низменностях и островках — избушки из плетня с плетеными же воротищами. Это даже не избушка, а так, какое-то логовище. Ютятся здесь одиночки рыболовы, все лето коротая на добром промысле. Левый берег еще зелен, зато правый становится глинисто-песчаным. Леса в воде плавают. Разлив еще во всей своей силе, и ериками да озерками разбросал везде свои голубые глади, на которых то лодочка вырежется, то плотик покажется с рыболовом на нем. Но всего красивее осокорь, только раинами своими полощущаяся в воде… Вот, например, широкий разлив Волги — а по самой середине серебристые тополи, и все в один ряд… В межень, значит, здесь узкий мысок ляжет. Вообще, куда ни взглянешь — затопленный лес стоит, куда ни оглянешься — чуть высвободился от разлива клочок зеленого пролеска — плетневая, ничем не мазаная, избушка ютится.

И не веришь, что это Волга… Где ее крутые яры, где ее лесистые горы, белые скалы?.. Где села, что над ярами словно поволжскую даль высматривают, выбегают… Все гладко… Зелено, пустынно. В межень здесь скверно. Всюду длинными языками, пролетами, да островками песчаными лежат желтые мели. В другом месте — вода желтеет, — мелко. Только и слышится: «Стой!.. тихий ход… задний ход…», и медленно идут здесь пароходы, меряя перед носом капризное и опасное дно Волги…

Цветами пахнуло до того, что и не надышишься… Эко аромат благодатный; розы это, что ли, курятся по ветру, точно зажженные кадилы…

— Сарепта близка, сказывается! — замечают где-то.

Вся даль отсюда заставлена шапками и облачными округлинами деревьев. Сарепты не видно вовсе, она в стороне, с парохода, пожалуй, только сады ее различишь, да виноградники, которые местными колонистами начинают разводиться все больше и больше. У пристани — толпа немцев. Все это выбрито, все в жилетках с металлическими пуговицами, в каких-то синих узких штанах. Не русское, чуждое… Кому нужно, тот запасается здесь сарептским бальзамом и сарептскими пряниками!.. Из-за низменных островов выплывают паруса и мачты речных судов, проходящих рукавами Волги в стороне от нас… Тут уже Каспий чувствуется. Хотя и далеко, а нет-нет и пахнет морским ветром, запахом моря и водорослей… Речные волны тут до того бывают сильны, что качка в бурю не уступает морской. Когда ветер разводит волнение, даже большие суда уходят к берегу отстаиваться. Особенно трусят этого большие пароходы американского типа, к крайнему удовольствию пассажиров, потому что гораздо лучше простоять несколько часов, чем испытывать на Волге — морскую болезнь. Мелькают далекие низменные берега; пустынно и глухо становится, но эта пустыня и глушь еще ближе говорит сердцу, чем оживление и суета только что пройденных населенных берегов Волги. Изредка только, словно крыло ласточки, заполощется вдали парус одинокой косоушки или пароход пробежит, оставив длинную полоску серого дыма…

Я не буду останавливаться теперь на очерке Сарепты и других гернгутерских колоний этой части Волги. В особой книге и в свое время им будет отведено место, точно так же, как и быт калмыков послужит материалом для последующих очерков, где будут описаны мои поездки в калмыцкие хурулы и монастыри. Теперь же только ограничусь замечанием, что, начиная уже отсюда, русский элемент на Волге мало-помалу уступает инородческому. Иногда на одной и той же пристани толпятся и немцы-колонисты, и калмыки, и киргизы, и случайно попавшие казаки, и армяне, и персы, в своих высоких шапках. Не знаешь, куда смотреть, на чем остановиться, — точно на этнографическую выставку попал. Прибавьте к этому оригинальную пестроту костюмов и лиц, между которыми только изредка мелькает русая бородка и открытое сероглазое лицо здорового и бойкого нижегородца, попавшего сюда по торговому делу… Говор, в котором голову потеряешь: и немецкая шипящая фраза, и гортанный калмыцкий выклик, и мягкая певучесть перса, и резкий, но звучный армянский язык… Все это мешается в одну толчею, на которой, точно пузыри на воде, вскакивают и лопаются трехэтажные, весьма непочтительные, выражения, точно знаменуя, что не все же здесь инородцы, что и русские тут чувствуют себя как нельзя лучше.

— Эй вы, азия! — орет мужичок на солидных персов.

— Самый небразованный народ! — неодобрительно отодвигает он зазевавшегося армянина.

— Астраханское царство пошло!..

Тут уже не цветами запахнет, нет-нет да и потянет ароматами воблы, точно кто-то ворвань разлил на воздухе. Сначала и противно, а потом ничего. Обтерпишься, и даже приятен становится этот, если так можно назвать, щекочущий нервы запах соленой и сушеной рыбы. Знаешь, что попал в край бешенки и воблы, и миришься с этим поневоле. Деревня выдвинется вдали, вперед убежден, что, только поближе подойдем к ней, сейчас вобла даст знать себя. Вот, например, село показалось над курганом. Издали точно кто-то пальцы на горизонте растопырил — несколько мельниц, а дамы уже в каюту бегут. Вобла, видите ли, обижает. А чего ей и не пахнуть?

— Самая духовитая рыбка, — восхищается крестьянин около. — Рыбка, будем так говорить, самая откровенная, потому издали сама себя объявляет, и скусная же!..

Мне, разумеется, как человеку, привыкшему к архангельской треске и мурманским жиротопенным заводам, никакие запахи не редкость, потому и «духовитая» рыбка согнать меня в каюту не могла.

К пароходу не подошла, а подлинно подлетела, словно ее крылья несли, длинная остроносая лодка, по фигуре своей ужасно напоминающая стерлядь. Швырнули канат гребцам, на лету те перехватили его, хотя волны лодку стоймя ставят и с гребня на гребень швыряют, точно играя. Иной раз конец каната летит прямо в лицо гребцу, тот и не посторонится. Не успеет долететь, как перехватит его и моментально причалит к пароходу. И гребут чудно, не по-воложски. Только и видно блеск весел да брызги воды. Самая разбойничья гребля, должно, от Стенькиных времен осталась, свидетельствуя о старой поволжской удали. Взяли пассажира на лодку. Моментально блеснула в воздухе, окованное железом, рулевое весло, еще миг — и лодка уже, как птица, что над самою водою разыгралась, по верхушкам волн, с одной на другую, далеко перескакивает…

Жрецы искусства

— Из Франции мы переехали в Бельгию! — слышится чей-то басовой голос.

— Как это, в Бельгию? — недоумевает другой.

— А так просто, через границу.

— Не может этого быть!

— Почему?

— Помилуйте, уж ли ж мы не знаем. Теперь из Пермской губернии в Нижний попасть, нужно сколько губерний проехать: и Вятскую-то, по Каме, и Уфимскую, и Казанскую, а вы так, разом, из Франции да прямо в Бельгию, никак это не возможно!

Смотрю, это мой уржумец недоумевает… Так и не поверил, что из Франции прямо в Бельгию попасть можно.

— Тут у нас долго театр был! — рассказывает другой. — Из Камышина в Царицын, из Царицына в Камышин, то и дело переезжал. При буфетах-то театр. Для торговли, значит. Даже местов, чтобы садиться, не было, устал — в буфет, а там пить или закусывать надо было. Так и стояли!..

— Что ж у вас за труппа была такая?

— А кто с борку, кто с сосенки. Антрепренер артистам жалованья не платил. За кормы только играли. Им из буфета водка да бутенброды с бекштесами отпускались. Ну и этим довольны были. Как придет пароход, антрепренер сейчас же на пристань: нет ли артистов? Коли есть какой прогорелый, берет его, деньги обещает, квартиру, только бы пароход ушел. Ну, а уйдет — волей-неволей за водку да за буттерброды играй — делать нечего… Так даже до того дошло, что актеры в театральных костюмах по улицам ходили. Нечем было наготу свою прикрыть, поневоле в коронах да зеленых мантиях и штанах с бахромкою, коротеньких, щеголяли… Случалось, и даровитые между ними попадались, ну тем одна дорога была: или беспросыпное пьянство, или с яра крутого да в Волгу. Никуда больше не уйдешь. Потому ради буфета — публика пьяная, орет в театре, ругается!.. Актрисам — тем лучше. Господа офицеры великодушествовали, ну, одевали, обували их… Которой и деньгами помогали.

— Да неужели это возможно?

У меня даже сердце защемило.

— Помилуйте, да антрепренер до сих пор жив. Только он ныне кабаки да трактир держит. А тогда буфетом занимался. «Мне, — говорит, — на актеров наплевать. Пусть что хотят играют, мне главное, чтоб за буфетом торговля была!..» Помилуйте, одну актрису из петли вынули. Жить было нечем, да и с господами офицерами знакомиться не хотела!..

Бродячий театр этот существовал еще недавно. Рассказывают, что из Царицына в Камышин и обратно обдержавшуюся труппу перевозили иногда в театральных костюмах, в третьем классе, на палубе парохода! Представляю себе это зрелище голодных королей и маркизов, Гамлетов и Парисов, вместе с дебелыми, к великодушию гг. офицеров прибегавшими, прекрасными Еленами…

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
Чего только в российской провинции не происходит... :)
Спасибо! Интересно.

Не жрецы искусства, а его жертвенные агнцы. Спасибо, очень интересно, как всегда.

Не за что. Ждите не менее интересного продолжения; намереваюсь выкладывать отрывки по всему отрезку от Царицына до Астрахани. (Но книга хороша вся от начала до конца).

А за это - особое спасибо!

Пожалуйста! ))

Царицын происходит

от Сары су (Желтая вода). Первое название отражает и первое население

Из Камышина мы, как раз того, который описан. Что на 200 верст выше Царицына - Волгограда. Со ссылкой на ваш ЖЖ хочу дать цитат из книги на местный сайт инфокам.су. Но это не главное. Есть просьба - про Камышин ничего там Немирович-Данченко не написал. Дюже любопытно,

Edited at 2012-10-04 08:05 am (UTC)

Re: Из Камышина

Да, немного есть и про Камышин. Страницы 170-172. В google, РГБ и астраханской библиотеке книга в свободном доступе.

Edited at 2012-10-04 09:13 pm (UTC)

Спасибо, тему выложили, жители г. Камышина читают и спорят о театре. Ссылка на ваш жж работает! http://infokam.su/n9254.html

Re: Из Камышина

И вам спасибо!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account