rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

Мужик на Иссык-Куле

Н. А. Северцов. Путешествия по Туркестанскому краю и исследование горной страны Тянь-Шаня, совершенные по поручению Императорского Русского географического общества доктором зоологии, членом Императорского Русского географического и других ученых обществ Н. Северцовым. — СПб., 1873.

Настоящее лето на Иссык-Куле начинается не ранее июня, май, когда все цветет, еще прохладен, и г. Семенов на Санташе и в конце мая застал утренники, которые еще и в этом месяце, хотя весьма легкие, бывают и у озера; дожди часты, нередки и в июне; только июль и август жарки и сухи, и то далеко не в такой степени, как внизу: в тени 20—22° Р [25—28° C. — rus_turk.] тепла, редко 25° [31° C] — не более, и дожди, еще не редкие в ельниках, и в эти месяцы падают и до озера. Первые осенние утренники бывают в конце августа или начале сентября, и тогда уже опять выпадает тотчас тающий снег. Таким образом, снег бывает до 9 месяцев в году, но ни один месяц не лежит постоянно; лето умеренно жарко, зима умеренно холодна, не холоднее, чем в Верном, если даже не теплее, так как Иссык-Куль хорошо защищен от северных ветров высоким Кунге-Алатау; весна и осень продолжительны. Озеро никогда не замерзает — почему и зовется Иссык-Куль, «теплое озеро». Его монгольское имя, Темурту-Нор, значит «железное озеро» — от добывания из самого озера железной руды, именно из упомянутых скоплений черного шлиха, т. е. железного блеска, в устьях речек.


К. И. Тихомиров. Спуск к Иссык-Кулю с горного перевала Курметы

На Зауке я застал пост: небольшое земляное укрепленьице у входа в ущелье, где стоял взвод солдат; верстах в двух от него мы остановились у арыка, выведенного из Зауки и бегущего по гальке светлым и быстрым ручьем: корма были хорошие, а у самой реки одна галька. Кстати, и сопровождавшие меня казаки просились съездить на пост, сложить там кое-какие пожитки, которые они считали излишними для похода, но почему-то не захотели оставить на Аксу. Чтобы устроить это, несколько казаков отправились с вечера и вскоре вернулись с мужиком, с которым и стали толковать насчет хранения своих вещей, и скоро сладились.

Хотя Щедрин и говорит, что мужик всегда найдется, но этому я удивился, давно их не видавши: с самого Оренбурга, на длинном пути через Новую линию, Омск, Семипалатинск, Копал, Верное, я все встречал только казаков, татар и киргизов, и не видал ни единого настоящего мужика, а тут нашелся, да еще самый коренной, великорусский, не помню, какой губернии, но помню, что из средних и черноземных — чуть ли не Курской; жаль, что не записал имени этого первого пионера русской вольной колонизации на Иссык-Куле.


Русский переселенец. Семиречье, начало 1880-х

Он был послан своим обществом землю высматривать для переселения, походил по Семиречью и добрался до Иссык-Куля, где жил уже второй год, наживая деньгу на обратный путь: и наживал успешно. Пришел он без гроша, поистратившись дорогой, нанялся работать при постройке Аксуйского поста, а там присоединился к заукинским кара-киргизам, устроил мельницу, купил лошадей, собрал телегу, стал промышлять извозом, возить хлеб и ставить муку на Аксуйский пост и Заукинский пикет, а в 1867 г. нанял уже и засеял киргизские поля с платой за орошение из урожая; лучший доход давала ему мельница; мука, получаемая в плату за помол, имела хороший сбыт в иссык-кульский отряд, и он уже закупал киргизский хлеб зерном, а продавал мукой, пользуясь полным доверием и казаков, и киргизов, что ему давало возможность покупать в кредит. У самого Заукинского поста был у него свой хуторок; тут же и небольшая водяная мельница, на быстро бегущем арыке.

Казаки в лагере сдали ему свои вещи, а на другое утро он за ними заехал и увез; квитанции не потребовалось. Дай бог, чтобы теперь он уже жил и промышлял на Иссык-Куле со своими односельцами: это было бы поселение надежное, именно такое, какое нам нужно в том крае, а не опустошение лесов бессмысленной порубкой и полей бестолковым орошением, как бывает в поселениях казачьих, где многие валят ели и оставляют гнить — свезти трудно; нарубит елей десять — свезет одну; наловят рыбы — сбыть некуда, солить нечем, сварят похлебку, а воз-другой на берегу вывалят на корм воронам; так же и с дичью; а пашни занимают киргизские — перегадят арыки, давай новую, как под Копалом, где поля разбросались клочками на 30 верст кругом; туда попали одни казаки, по наряду, из приалтайской тайги, и поиспортили естественные богатства края, отчасти и затем, чтобы сердце сорвать за выселение из мест, где они обжились и им было привольно.

У Верного началось таким же опустошением; но потом любезное казакам пчеловодство поправило дело, привязавши их к новой стране. Сверх того, в заилийских станицах (как и в позднейших переселениях на Семиречье) была благодетельна вольная крестьянская колонизация. Эти крестьяне, конечно, все еще переименовывались в казаков — но вызывались желающие получить, под этим условием, определенные за переселение льготы. Поучительны по этому предмету цифры, приводимые Абрамовым [«Записки Географического общества» по общей географии за 1867 год; «Алматы, или укрепление Верное, и их окрестности», стр. 260, 261, 267]; в Верное поселены две сотни казаков, всего 388 человек, и 200 крестьянских семейств; в Талгар (Софийскую) 25 казачьих и 97 крестьянских семейств; в Иссык (Надеждинскую) 25 казачьих и 100 крестьянских семейств.

И в Талгаре, и в Иссыке хозяйство лучше, чем в Верном; поля более скучены, ближе к станицам, правильнее орошаются, леса лучше берегутся; косят более сена. Не привожу цифр скота, потому что они мне кажутся слишком малы и не соразмерны с числом жителей, потребностью казачьей службы и количеством обработанной земли; но дело в том, что в Верном, при множестве казаков, и крестьяне позаимствовались их бесхозяйственностью, а в станицах наоборот: многочисленный крестьянский элемент дал свой характер и казакам. И то еще заилийские казаки хозяйничают лучше копальских, что я приписываю именно тому, что для переселения и из них были вызваны желающие.

На тех же основаниях и в те же 1855—6 года, как и в Заилийский край, вызваны казаки и крестьяне в новые семиреченские селения [Статьи г. Абрамова, «Зап. Геогр. общ.» 1867 года: «Река Каратал и ее окрестности», стр. 269; «Город Копал с его округом», стр. 279, «Верхнелепсинская станица», стр. 321. Опустошение копальских окрестностей Абрамов называет «распространением пашен при возрастающем населении», но я ему очевидец, сами казаки признавались мне в хозяйственной неурядице, сами называли копальскую окрестность испорченной беспорядочными порубками и запашками.]: Лепсинскую станицу, Баскан, Саркан, Арасан, Коксу — и везде живут лучше, чем в Копале; везде почти что сохранили без порчи и опустошения отведенные им угодья.

Поэтому можно надеяться, что совершенно вольная крестьянская колонизация на Иссык-Куле будет успешна, и поселенцы зажиточны без порчи угодий; тут всего лучше именно такие ходоки, как встреченный мной на Зауке, люди, своим трудом испытывающие новые места, прежде чем товарищей привлекать; так заселилась зааллеганская часть Соединенных Штатов, по следам скваттеров-пионеров. У нас такая колонизация пойдет медленно, но не очень. После одинокого мужика, пришедшего на Иссык-Куль в конце 1865 или начале 1866 года, уже в 1867 году, осенью, встретили генерал-адъютанта Кауфмана в Верном уже сотня-другая крестьян, просящихся селиться к югу от Или, и преимущественно на Иссык-Куле, а в следующий год их уже было несколько сот, и заводились поселения.

Сколько мне известно, поселяющихся крестьян не обращают уже в казаков — что и правильно для экономического устройства поселенцев, для упрочения их хозяйства, которого периодическое запущение при очередной казачьей службе поощряет казачью лень и беспечность: сорвал что можно со своих угодий, заодно простился с ними на несколько лет, во время которых другие захватят, особенно из нераздельного, напр., леса. [Кстати, о лесе: я читал, что раз срубленный в среднеазиатских горах не возобновляется; так и сам видел в горах у Копала, на северном склоне, но и там часть срубленных ельников заросла березой. Так же и на Коре, так же и у Верного, где, впрочем, срубленные ельники более заменяются осиной; видел я даже, не помню только где, и молодую еловую поросль, и чуть ли не у Верного же, в тех местах, где старый ельник не истреблен, а только прорежен порубкой. На Коре и у Верного дочиста срубленные ельники не отчасти, а вполне зарастают березой и осиной]. Также и скотоводство, еще не упроченное, задерживается уходом хозяина на службу: скот распродается, а там заводи вновь. Потому и нужно оставлять в крестьянском звании переселяющихся крестьян, тем более что военная польза семиреченских казаков, плохих воинов, как я уже имел случай здесь упомянуть, не такова, чтобы из-за нее стоило расстраивать хозяйство русских селений в Средней Азии. Для обороны своего имущества и мужики с охотничьими винтовками будут не хуже казаков; а военные потребности края нечего смешивать с колонизацией, нечего портить хорошие земли, чтобы иметь войско, бесполезное в случае войны и разоряющее край во время мира.

Если же вольная колонизация пойдет туго, так ускорить ее можно только большей свободой переселения из внутренних губерний, а не искусственной колонизацией, не правительственным назначением переселенцев — ни даже губерний, из которых переселение разрешается; жители, напр., лесных губерний, не бережливые на лес, плохие поселенцы в Среднюю Азию. Да и в ней поселенцам лучше самим выбирать место, чтобы попасть на привольные, без крутого и разорительного перелома в своих хозяйственных привычках.

А русские хозяйственные привычки, к сожалению, таковы, что требуют большой осторожности именно в земледельческой колонизации Средней Азии, где из России нужнее торговцы, ремесленники, рудокопы, виноделы, вообще рабочие для разных новых отраслей промышленности, для которых край представляет удобные естественные условия; земледельцы же есть и туземные, уже несколько тысячелетий освоившиеся с местными условиями, весьма различными от русских.

Русское хозяйство образовалось в диком приволье, на просторе; многие века наши черноземные степи были заняты кочевниками, печенегами, половцами, потом татарами, а русский народ расчищал свои пашни из-под леса, выжигая его; потому и привычка к безрасчетному истреблению леса, укорененная веками, погубила и редкие степные рощи, напр., на Общем Сырту, в Самарской губернии, да что грех таить, и в Воронежской с Тамбовской; вообще лес до сих пор не бережется в наших южных степях, где он составляет драгоценность. Да и в северных лесах, и в южных степях, и в южной Сибири места для земледелия сначала много: поднял новь, выпахал, испортил землю, — можно бросить, поднять другую новь, и привычка к такому хищническому хозяйству переживает первоначальное приволье и удерживается и при относительно густом населении, как в наших средних губерниях. Такую бестолковую растрату даров природы приписывают невежеству, недостатку знания, но весьма неосновательно. В Северной Америке знания в простонародье больше, чем где-нибудь, но и там хозяйство скваттеров долго было таким же хищническим; расчистил землю, вспахал, истощил и бросил, чтобы занять новую, так делалось, пока впереди был простор западной нови за хребтом Аллегани, делается и теперь западнее Миссисипи, в Far West.

А с другой стороны, невежественные киргизы и сарты бережливы на дары природы, стараются извлечь большие урожаи с клочков земли, берегут новь для пастбищ, как иссык-кульские киргизы, садят деревья в степи, разводят строевой и дровяной лес, как узбеки, и по их примеру киргизы же у Арыса и Чирчика; а на Тянь-Шане, где лес есть, киргизы его берегут; берегли до сближения с нами леса и в Зауральской степи, боры Наурзум, Аман-Карагай и пр. Неужели киргизский игенчи, бедняк-земледелец, пащущий деревянным крюком, цивилизованнее не только русского мужика, но североамериканского скваттера, не только грамотного, но сплошь да рядом изобретательного механика? Очевидно, тут дело в ином: среднеазитское земледелие требует не расчистки, а создания пахотной земли; не палами леса или густой степной травы добывается пашня, а копотными канавами и канавками для орошения, без которого большей частью ничего не родится. Природа также приучила среднеазиатцев к хозяйственной расчетливости в земледелии, как нас и североамериканцев к размашистому неряшеству; при множестве свободных земель в средней Азии оседлому населению нельзя разбрасываться на просторе, а нужно тесниться на орошенных клочках.

Не поберечь ли и нам свободные среднеазиатские земли до того времени, когда быстро возрастающее население России и нас посредством нужды научит хозяйственному расчету и сбережению естественных угодий?

Ждать не долго, а для сбережения среднеазиатской нови, которой еще весьма достаточно, так как оседлое население теснится много на трети удобных земель, — совсем не нужно временного запрещения русской земледельческой колонизации: достаточно не заводить правительственными мерами таких поселений, а предоставить их заведение и самый выбор земель (непременно из незанятых туземной оседлостью) вольным переселенцам, имея в виду только их хозяйственные удобства, а не посторонние цели, вроде военных поселений, осужденных и семиреченским и русским опытом, или заселения русскими почтовых станций, хотя бы им там и неудобно и тесно; довольно уже у нас примеров в подтверждение той истины, что поселения, имеющие какую бы то ни было постороннюю цель, кроме обогащения самих поселенцев, этой посторонней цели не достигают, а между тем безусловно убыточны и, следовательно, вредны.

Вольные же поселенцы сами найдут удобные места, и в том числе Иссык-Кульская котловина может считаться из лучших, по удобствам, уже указанным: она привольна для русских хозяйственных привычек, и именно ее восточная часть, долина Джиргалана и низовья Туба. Таково, как уже сказано, общее мнение заилийских казаков; таково же мнение, высказанное мне и заукинским мужиком-пионером, давшим мне повод к настоящему отступлению вообще о русской земледельческой колонизации, да и мое личное впечатление. А если этот мужик присоседился все-таки к киргизским арыкам и пашням, так потому, что был один и сеял хлеб между прочим, более дорожа мельницей, извозом и хлебной торговлей; для своего же водворения с односельцами, он желал место на Джиргалане, а не на Зауке или Кызылсу, где теснятся киргизские пашни.

Но далеко не все Иссык-Кульское прибрежье привольно для поселения: вполне хороша только долина Джиргалана и низовья Туба; затем вся северная береговая полоса узка, а Кунге-Алатау скуден и лесом и пастбищами, как вообще южные склоны тянь-шанских хребтов, с немногими исключениями, например, р. Оттук и Сонкульское плоскогорье.

Tags: .Семиреченская область, 1851-1875, Арасан/Арасанский/Теплоключенский, Баскан/Басканский/Жаналык, Верный/Алма-Ата/Алматы, Коксу/Коксуйская, Копал/Капал, Лепсинск/Чубар-Агач/Лепсинская/Лепси, Надеждинская/Иссык/Eсик, Саркан/Сарканская/Сарканд, Софийская/Талгар, история казахстана, история кыргызстана (киргизии), казахи, казачество, киргизы, колонизация/колониальная политика, народное хозяйство, переселенцы/крестьяне, русские, сарты, северцов николай алексеевич
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments