?

Log in

No account? Create an account
Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Уйгуро-дунганский мятеж и занятие русскими Кульджи (2)
TurkOff
rus_turk
[А. Дьяков]. Воспоминания илийского сибинца о дунганско-таранчинском восстании в 1864—1871 годах в Илийском крае // Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества. Том 18. 1908. Другие части: [1], [2], [3], [4].

III. Первая битва войск Илийского цзян-цзюня с бунтовщиками и осада последними маньчжурской крепости Баянтай

25-го числа 10-й луны третьего года правления Тун-чжи (в 1864 году) хуй-юань-чэнские маньчжуры совместно с сибинцами, солонами и китайским артиллерийским отрядом, стоявшим в суйдинской крепости [г. Суйдин, в коем теперь имеется китайская крепость и «лу-ин» под командою чжэнь-тая и живет начальник области (чжи-фу), отстоит от г. Кульджи в 60 верстах. До войны в нем также стоял полк зеленого знамени (лу-ин)], выступили из города Хуй-юань-чэна и пошли по направлению к крепости Баянтай [Баянтай — это громадная крепость, верст пять в окружности, разрушенная дунганами и таранчами; Баянтай находится в девяти верстах от г. Кульджи, возле дороги в г. Суйдин]. На половине дороги от г. Хуй-юань-чэна до крепости Баянтай соединенное войско встретило бунтовщиков-дунган и таранчей. Во главе войска стояли бездушные и гордые начальники, которым не было никакого дела до своих солдат. Сам цзян-цзюнь не счел нужным командовать войском и остался в городе.

Мусульмане, одушевляемые чувством мести, отчаянно напали на стоявших в центре маньчжуров, уже совершенно потерявших всякую воинственность в течение столетнего беспечного сидения в городе. Соединенному войску не помогла и артиллерия китайцев. Маньчжуры и китайцы были разбиты; их офицеры первые бросили поле сражения, после чего все отдельными группами бежали обратно в г. Хуй-юань-чэн, бросив в добычу бунтовщикам пушки [Пушки принадлежали китайскому отряду из г. Суйдина. Китайцы 25-го числа Х-й луны оставили мусульманам 3—4 больших пушки с лафетами и 20 малых пушек. Тогдашняя китайская артиллерия состояла из пушек двух родов: большие чугунные пушки ставились на лафеты, маленькие пушки клались во время сражения на плечи двух солдат, причем сзади становился третий, который и зажигал фитиль; в ряд устанавливалось пять таких пушек.], ружья, порох и холодное оружие, чем и усилили бунтовщиков.


Т. Э. Гордон. Яркандские тайфурчи

Что касается сибинцев и солонов, то они (сначала) непоколебимо стояли на флангах. Хотя бунтовщики к ним и не подходили близко, но они (сибо и солоны), боясь, как бы мусульмане, бросившиеся преследовать маньчжуров и китайцев, не зашли им в тыл, — тоже бросили свои позиции и бежали в г. Хуй-юань-чэн.

В этой битве таранчи были вооружены только палками с железными наконечниками, а у дунган были длинные палки с привязанными к концам ножницами для стрижки баранов.

После такого успеха и державшиеся нейтралитета богатые и знатные таранчи примкнули к повстанцам, которые того же 25 числа также завладели крепостцой в 8 ли от г. Кульджи — Чэн-пань-цзы, где жило 250 китайских солдат, в том числе и артиллеристы, при нескольких орудиях [автор сообщил мне, что в Чэн-пань-цзы тогда было около 5—10 маленьких пушек].

Вечером того же дня таранчи и дунгане большою толпой, около 10.000 человек, подошли к маньчжурской крепости Баянтай и окружили ее. Главнокомандующим над всеми таранчами был кульджинский таранчинец Абдурасуль Чоруков, ему помогал «халпе» [собственно «хальфа» — глава религиозного (дервишского) ордена у мусульман] Шамс-эддин Худай-Кулинов, командовавший таранчинским отрядом из восьми деревень. Потом прибыл из Ташкента сарт Эмир-хан-ходжа, который также много помогал таранчам. Всеми дунганами командовал дунганин Ма-и, называвшийся по-таранчински Ягур. Дунганам особенно помогал дунганин Ханджа-ахун, отличавшийся изобретательностью и геройством. Таранчи и дунгане, вооруженные деревянными палками и ружьями, подойдя к Баянтаю, плотно окружили его. Мусульмане, воздвигнув к югу от крепости три земляных насыпи, поставили на них пушки на лафетах, отнятые ими у суйдинских китайцев в большом сражении 25-го числа 10-й луны. Таранчи под угрозой смерти заставили чэн-пань-цзыских китайских артиллеристов стрелять по крепости, сшибая зубцы ее; из крепости маньчжуры отвечали огнем из больших пушек. Канонада раздавалась особенно сильно по утрам и вечерам. Звук выстрелов доносился до сибинских рот, и я (автор этих воспоминаний) сам лично слышал его.

На выручку Баянтая цзян-цзюнь решил послать 27-го числа ХI-й луны войско, составленное из маньчжуров, сибо, солонов, чахар, киргизов и калмыков.

Что касается последних, то они кочевали к югу от гор, расположенных по левому берегу р. Или. А так как на пути к калмыкам, к югу от сибинских рот, находились таранчинские селения, то передача калмыкам приказа от цзян-цзюня и посылка ими вспомогательного отряда к Хуй-юань-чэну представляли рискованное предприятие. На совете у цзян-цзюня было решено послать к калмыкам 40 сибинских конных солдат, под начальством маньчжурского ротного командира и его помощника, 2 сибинских чиновников («фуньдэ бошоку» и «араха хафань» [Этот «араха хафань», как передавал мне автор Воспоминаний, был самый младший брат дедушки автора. Последний хорошо помнит тот вечер, когда эти 2 сибинских чиновника и маньчжурский ротный командир с помощником, перед отъездом к калмыкам, собрались в дом отца автора записок, в 3-й сибинской роте.]), 7 калмыков из числа живших в сибинских землях и двух переводчиков с сибинского языка на калмыцкий, сибинцев — Мэршана и Ланго. Всего набралось 53 человека. Этому отряду было приказано пройти со всеми предосторожностями мимо таранчинских сел и привести с собой калмыков. Отряд прошел через Хонохойское ущелье, но не мог разыскать калмыков, а потому через 7 дней отправился в обратный путь. Но оказалось, что таранчинцы из селения Кальджат [ныне Кальджат находится в русских пределах, возле границы], из 5 сел, расположенных в Хонохое, и 2-х — в Боро, заняв ущелье, преградили дорогу отряду. Но начальник над 12 таранчинскими селениями к югу от сибинских рот, шанбек Тогулак [сын этого шанбека, тоже Тогулак, — русскоподданный и живет в Кальджате, — известный богач], живший в Кальджате, приказал таранчам пропустить этот отряд, тем более что сибинцы были хорошо вооружены — у всех были луки, а у некоторых и ружья [тогда у сибинцев, как сообщает автор записок, были ружья, выстрел из которых происходил от медленно тлеющего фитиля; запас последнего всегда находился у стрелка в коробочке, привешенной к поясу], таранчи же были вооружены только дубинами и большинство их были пешие, так как другая, большая, часть таранчей на лучших лошадях отправилась к северу от р. Или сражаться с войсками цзян-цзюня. Стычка с сибо могла окончиться для таранчей плохо, и потому они обратились к сибо с коварными словами: «Мы с вами добрые соседи и никогда не сделаем вам зла. Теперь переночуйте у нас; к тому же отвезите от нас к вашему цзян-цзюню бумагу. Вы не бойтесь — мы худого вам не сделаем». Отряд не хотел верить таранчам. Но переводчик Мэршан сумел победить все сомнения своих товарищей, говоря, что он и Тогулак — большие друзья, и что все сибинцы могут спокойно переночевать у таранчей, а на следующий день отправляться далее; если же встретят препятствие, то проложат себе путь с оружием в руках.

Тогда сибо, 2 маньчжура и калмыки слезли с лошадей; таранчи подошли и стали здороваться с сибинцами, с которыми многие были знакомы. Благодаря тому, что сибинцы и таранчи были соседями, совместно пахали землю и вообще издавна находились между собою в хороших отношениях, много таранчей нанимались работниками к сибинцам. Этим и объясняется доверчивость последних. Но как только солдаты сложили свое оружие, таранчи захватили его и дубинами перебили всех; успел бежать только один молодой калмык.

Не убитого переводчика Мэршана таранчи хотели обратить в магометанство и обрить ему голову. Но Мэршан отказался, заявив, что он не может один жить, когда убиты, по его вине, все его товарищи. Тогулак ответил Мэршану: «Что касается меня, то я не желал убивать сибинцев. На это была воля Божия. Ты же должен все-таки сбрить волосы на голове». Мэршан ответил: «Разве может баран сделаться свиньей?» Тогда таранчи, стоявшие за спиной Тогулака, который сидел рядом с Мэршаном, ударили Мэршана дубиной по голове и раскроили ему череп. Трупы всех убитых были брошены в степь. Подробности об этом событии рассказали впоследствии сами таранчи.

К 27-му ХI-й луны в Хуй-юань-чэн были собраны чахары и несколько сотен киргизов. Чахары жили в Боро-тала, на пути к ним не было таранчинских сел, а потому чахар и удалось призвать на помощь.

Затем цзян-цзюнь взял 500 сибинских телег (арб) и отдал их под охрану 500 вольным (не военным) сибинцам, бежавшим с поля сражения при Хара-усу, — с тем, чтобы днем на этих телегах везти пищу, ночью же делать из них баррикады. Но эта затея цзян-цзюня не удалась, так как в том году снег был очень глубок и телеги едва только тащились по дороге, ставить же их в стороне от дороги и вообще там, где было нужно, чтобы делать баррикады, не было возможности.

Собранные цзян-цзюнем 10.000 всадников и несколько тысяч пехоты 27 числа ХI-й луны выступили из Хуй-юань-чэна, направляясь к Баянтаю. Сам цзян-цзюнь отдал приказ непременно помочь Баянтаю, но сам опять не вышел с войском. Командовали же войском трусы. Следуя позади войска, они лишь дрожали, и весь поход носил характер детской забавы. Как же при таких условиях победить!

Войска еще не были приведены в боевой порядок, как многочисленная толпа дунган и в особенности таранчей ринулась на них. В самом же начале сражения обратились в бегство чахары и киргизы [это киргизы из рода кызай]. Бежали также с поля битвы и все командиры из маньчжуров. После непродолжительной перестрелки маньчжуры и китайцы были крайне стеснены. Таранчи ворвались в их ряды и кололи их нещадно: маньчжуры и китайцы падали подобно подкошенной траве. А так как в том году снег был очень глубок, то немногие китайцы и бывшие при обозе сибинцы могли убежать и спастись. Китайцы оставили пушки, оружие и порох, отчего сила бунтовщиков чрезвычайно увеличилась.

Что же касается сибо и солонов, шедших отдельно от остального войска, то, так как они были известны по своей храбрости, таранчи не посмели войти в их ряды. В правильном сражении сибинцев погибло мало; больше погибло на разведках в мелких стычках. Вообще, сибинцы держались стойко; сильные из них защищали слабых. К тому же среди сибо не было голодных, как у маньчжуров, и лошади их были сыты. Дело в том, что сибо и солоны получали муку из своих рот от ротных командиров; фураж же для лошадей (овес и клевер) они получали от своих старших или младших братьев — вообще от родственников [Жившие в «ниру» (роте) родственники сибо и солонов, стоявших лагерем под Хуй-юань-чэном, привозили им фураж для лошадей. Автор этих записок передает, что и он, когда р. Или покрылась льдом, привозил на санях в г. Хуй-юань-чэн 3-м своих дядям фураж дли их лошадей.], не состоявших солдатами и живших у себя дома. Одним словом, набранные из рот сибинцы и солоны, не изведавшие городской жизни, отличались мужеством и силой; в своих ротах они постоянно занимались охотою и упражнялись в стрельбе из лука, а потому были отменные стрелки.

Маньчжуры же, проживши спокойно в течение 100 лет в городах, потеряли всякую воинственность и физически настолько ослабели, что не могли натягивать упругого лука; выпущенные ими стрелы летели недалеко и не могли пробить толстую ватную одежду таранчей. Изнеженные маньчжурские офицеры забросили обучение своих солдат стрельбе из лука, а только щеголяли своей одеждой и вели распутную жизнь. Во время столкновения с таранчами и дунганами маньчжуры были одеты в толстые одежды, что стесняло их движения. В довершение всего они были голодны, так как в Хуй-юань-чэне не было хлеба. Хлеб, собранный ранее китайскими чиновниками в г. Кульдже и предназначенный для отправки в г. Хуй-юань-чэн, был захвачен восставшими таранчами. Лошади маньчжуров также отощали от голодовки, так как фуража для них не хватило, — и они не могли скакать в глубоком снегу. Таранчи и дунгане догоняли застрявших в снегу маньчжуров и убивали их.

Помимо вышеописанного сражения, бывали неоднократные мелкие стычки на дороге из Хуй-юань-чэна к Баянтаю. Случалось, что маньчжуры разбивали мятежников — но не преследовали их. Когда побеждали бунтовщики, то они, преследуя и убивая маньчжурские войска, доходили до их лагеря.

В это несчастное время цзян-цзюня окружали недостойные чиновники из маньчжуров, клеветавшие ему на сибинцев. Лучшие же чиновники советовали освободить сибинского ухэриду из тюрьмы и поручить ему с сибинцами разгромить бунтовщиков. Цзян-цзюнь вызвал из тюрьмы к себе ухэриду Дэхэду и спросил его, может ли он разбить восставших? Ухэрида, отвечая цзян-цзюню, поставил следующее условие: «Если я, ухэрида, не уничтожу бунтовщиков, то тогда вы, цзян-цзюнь, казните меня и всю мою родню, а также и всю четвертую роту. Но если я разобью бунтовщиков, то вы обещайте мне выдать тех немногих злых людей, которые посоветовали вам отправить 500 вольных сибинцев пешими с телегами в битву и тем погубили их». Цзян-цзюнь не захотел далее выслушивать ухэриду и отправил его снова в тюрьму. Там его, по приказанию цзян-цзюня, отравили и сказали, что он умер естественною смертью. Тело было выдано жене и детям.

После этого события еще более усилилась вражда между сибинцами и маньчжурами, жившими в городах: маньчжуры при встрече называли сибинцев друзьями бунтовщиков.

В довершение всех несчастий сам цзян-цзюнь только задавал обеды и вовсе не думал о мятежниках, как бы их и не существовало. Когда понадобилось цзян-цзюню отштукатурить комнаты в ямыне, то глину и известь разводили водою, наполовину разбавленной ханшином (водкою) [вода, по случаю холодного времени, замерзала, но, разбавленная водкой, она сохраняла свое жидкое состояние, и в ней можно было разводить глину]. Таким образом значительная часть хлеба, из которого гнали ханшин, ушла на прихоти цзян-цзюня.


В. В. Верещагин. Китайские всадники

Во всех бедах, которые постигли несчастный Илийский край, виновны цзян-цзюнь и чиновники; дунгане и таранчи тут ни при чем. Чиновники не заботились о солдатах, солдаты же презирали чиновников. Последние, когда вспыхнуло восстание, не думали о том, чтобы стать во главе войск и мужественно подавить волнения; наоборот, увидев бунтовщиков, они обращались в бегство. Хотя при этом они и заботились о сохранении своей жизни, но не знали того, что в конце концов они будут истреблены, а их жены и дети сделаются добычей мятежников. Как все это жаль!

IV. Падение Баянтая и мелкие стычки маньчжуров, солонов, сибинцев и китайцев с дунганами и таранчами. Гибель суйдинского китайского артиллерийского отряда

Между тем осажденные в Баянтае маньчжуры отчаянно защищались в течение 3 месяцев, при чем убили немало бунтовщиков, но положение гарнизона к концу 3-го года Тун-чжи (1864 года) все-таки стало критическим. Дунгане и таранчи, разделившись на 4 отряда, вели осаду и днем и ночью.

12 числа 1-й луны 4-го года Тун-чжи (1865 года) Ханджа-ахун объявил, что в этот день мусульмане обязательно должны взять Баянтай. По его совету, дунган и таранчей накормили до излишества, а вечером приостановили канонаду. К этому времени гарнизон крепости, не ведая ни днем ни ночью покоя, чрезвычайно устал. Маньчжуры напрасно поджидали в этот день дунган и таранчей — в лагере последних все затихло. Вплоть до 10 часов вечера маньчжуры ожидали, что бунтовщики опять полезут на стены крепости и будут врываться через пробитые уже в стенах отверстия. Но бунтовщики словно вымерли — ни криков, ни выстрелов не было слышно с их стороны. Измученные ожиданием и истомленные продолжительною борьбой, маньчжуры после 10 часов вечера заснули.

В час или 2 ночи дунгане и таранчи тихонько стали взбираться на стены крепости. Маньчжуры спали настолько крепко, что проснулись только тогда, когда половина таранчей уже была на стенах. Маньчжуры живо схватили ружья и луки, стали стрелять и привели в смятение таранчей [Нужно заметить, что во всех сражениях с маньчжурами и китайцами отчаянно боролись только дунгане. Они всячески побуждали таранчей; без дунган таранчам не завладеть бы Баянтаем и Хуй-юань-чэном.], которые стали прыгать обратно, сваливаться и спускаться по лестницам со стен.

Но тогда Эмир-хан-ходжа схватил в руки саблю и стал направо и налево рубить таранчей, побуждая их войти в крепость чрез пробитые отверстия. И вот ночью 12 числа 1-й луны дунгане и таранчи наконец вошли в крепость. Но в течение семи дней маньчжурский гарнизон [до начала осады гарнизон крепости состоял из 2.000 человек] еще отчаянно боролся с ворвавшимися в крепость бунтовщиками; даже женщины взялись за оружие для защиты себя. Но все было напрасно — все были убиты мусульманами. Уцелело только небольшое число детей и женщин, которых мусульмане взяли себе.

Незадолго до падения крепости, четыре командира знамен и мэень-амбань совещались относительно участи хлебного склада, находившегося в крепости, причем некоторые предлагали сжечь его. Однако мэень-амбань, человек очень даровитый и умный, сказал следующее: «Находящийся в этом складе хлеб собран таранчами. Вот уже в течение 100 дней мятежники осаждают Баянтай. Между тем в Хуй-юань-чэне имеется, не считая пехоты, 10.000-й конный отряд, находящийся от нас всего в 80 ли. Раз он не выручил нас, то я уверен, что бунтовщики обязательно завладеют всем Илийским краем. Так пусть мятежники едят наш хлеб и берут Или. Не сжигайте этого хлеба». Когда командиры знамен ушли от мэень-амбаня, он поджег хранившуюся в его доме корзину с порохом и погиб вместе со своей семьей в пламени.

Так как у дунган и таранчей вооружение было плохого качества, то цзян-цзюнь, сидя в Хуй-юань-чэне, полагался на силу огнестрельного оружия, бывшего в большом количестве у его войск. Для усиления своей артиллерии он приказал сделать большую деревянную пушку. Кроме того, обучили до 300 мальчиков 12—13 лет стрелять из ружей. Этот отряд цзян-цзюнь назвал «отрядом летящего тигра». Означенные мальчики были размещены на телегах и отправлены в составе войска, вышедшего в 3-й луне 4-го года Тун-чжи на борьбу с бунтовщиками. В авангарде этого войска поставили артиллерийский отряд из китайцев с большими чугунными пушками; была взята также и новая деревянная пушка.

Кто посоветовал цзян-цзюню взять мальчиков на телегах, неизвестно. Указывали на то, что мальчики не знают страха и потому пригодны для нападения…

В то несчастное время цзян-цзюня окружали хитрые и злые чиновники, которые угождали ему и всякую глупость выдавали за важное; хорошие же и честные люди находились вдали от цзян-цзюня.

Конница и пушечный отряд направились по дороге к Баянтаю и, остановившись у лагеря бунтовщиков, выстроились впереди, отряд же «летящего тигра» стал в арьергарде, за пушечным отрядом. Когда артиллеристы выстрелили из деревянной пушки, она разорвалась с страшным шумом, причем было убито осколками свыше 10 человек прислуги. Таранчи, увидя такую неудачу китайцев, удвоили усилия и, с криком «хун» бросившись на стоявших впереди маньчжуров, потеснили их.

Маньчжуры обратились в бегство, то же сделали и пушкари, оставив победителям свои пушки.

Отряду «летящего тигра» не пришлось подойти близко к таранчам; мальчики, соскочив с телег, стали стрелять, но, подавляемые большим числом бунтовщиков и не поддерживаемые своими, должны были отступить. Отступая шаг за шагом, они храбро отстреливались от дунган и таранчей, но в конце концов были перебиты ими. Только три мальчика, 15—16 лет, успели спастись, вскочив на лошадей. Весть о судьбе этого отряда скоро дошла до Хуй-юань-чэна, и во всех концах города громко рыдали родители юных воинов, павших в бою.

Почувствовав под собою почву, таранчи силою заставили и аким-бека Майсемсата участвовать в сражениях с войсками цзян-цзюня. Но Майсемсат не хотел причинять зла маньчжурам и китайцам, а поэтому приказал своему отряду из 700 человек стрелять в маньчжуров только холостыми зарядами. Таранчи узнали об этом и убили его. После смерти Майсемсата начальником был избран один таранчинец, которого стали называть султаном. [Майсемсат был обезглавлен по приказу Кайра-ходжи, который после смерти Майсемсата и был султаном в течение 85 дней. Нужно при этом заметить, что Кайра-ходжа посадил в тюрьму друга Майсемсата — таранчинца Обул-аля. Брат этого Обул-аля Шамс-эддин Худай-кулинов — главнокомандующий над всеми таранчинскими отрядами и называвшийся потому Кази-аскером (собственно, «Кази-аскер» значит — военный судья) — поставил себе целью отомстить за брата. Что касается Кайра-ходжи, то он не пользовался любовью у таранчей, так как он был пришельцем и захватил много земель. В довершение всего Кайра-ходжа возбудил неудовольствие среди таранчей из-за пушки: по указаниям Кайра-ходжи, была сделана из дерева пушка и обернута 12 бычьими кожами; в пушку вложили 1 пуд пороху и 1 пуд пуль; при выстреле пушку разорвало и убило многих из прислуги. Этим неудовольствием на Кайра-ходжу и воспользовался Кази-аскер. Он отпросился у Кайра-ходжи из таранчинского лагеря в г. Кульджу — по своим делам; затем Шамс-эддин подослал семерых убийц, которые ночью подползли к юрте, где спал Кайра-ходжа, и, отрезав ему голову, доставили ее в г. Кульджу Шамс-эддину. Последний, воткнув голову Кайра-ходжи на шест, возил ее по улицам г. Кульджи, возвестив тем народу, что нелюбимого султана более уже нет в живых. Кази-аскер освободил из тюрьмы в г. Кульдже своего брата Обул-аля и послал его в лагерь принять таранчинские войска под свое начальство. Обул-аля был популярен среди таранчей, которые провозгласили его таранчинским султаном и впервые надели на его голову особую султанскую шапку. Обул-аля был султаном до самого прихода генерала Колпаковского в г. Кульджу. Генерал Колпаковский отправил Обул-алю в Верный, где он до самой смерти получал от русского правительства пенсию в 5.000 рублей в год. Сын ex-султана Обул-аля, Кебир-бек Обул-аляев, и теперь живет с семьею в г. Верном и получает от казны 2.500 рублей в год. Эти сведения сообщил мне таранчинский аксакал (старшина) г. Кульджи, Закир-ахун Курбанов, стоявший близко к Кази-аскеру Шамс-эддину Худай-кулинову.].

Как уже сказано выше, маньчжуры обвиняли сибинцев в измене. На этой почве возникла в 4 луну ссора между солонскими солдатами и маньчжурами в казенной меняльной лавке, находящейся за восточными воротами гор. Хуй-юань-чэна. В это время цзян-цзюнь как раз возвращался из лагерей [Лагери были расположены к востоку от г. Хуй-юань-чэна, в 3 ли, и заключали в себе отряды: сибинский (цзян-цзюнем было вызвано 1.000 человек кавалерии и 500 свободных сибо — «сула»), китайский, солонский и маньчжурский. Все эти отряды были расположены в одной ограде (импань).], куда ездил для ревизии. Он послал узнать, в чем дело. Оказалось, что находившиеся в меняльной лавке молодые маньчжуры, один — сын ротного командира, а другой — внук командира знамени, увидя двух солонов в соседней винной лавке, сказали им, что солоны — хорошие солдаты, а сибинцы во главе с своим ухэридой — изменники. Солоны оскорбились такой аттестацией их товарищей и сказали двум маньчжурам: «Как мы, так и сибо бросили свои семьи и живем здесь, одинаково защищая вас. Почему же вы одних хвалите, а других хулите?» Затем солоны стали бить маньчжуров.

Узнав о происшедшем, цзян-цзюнь сильно разгневался на молодых маньчжуров и сказал им: «Зачем вы напрасно вносите смуту в среду моих солдат?» После этого он приказал принести из ямыня «стрелу смертной казни» (фафуни ниру), держа которую, он мог в военное время, не докладывая предварительно богдохану, казнить любого преступника — солдата или офицера. Стрела была принесена, и молодых маньчжуров казнили, а головы их повесили по краям дороги; солонов же не наказывали.

Такой энергичный поступок цзян-цзюня положил предел распространению слухов о том, что сибо вошли в соглашение с бунтовщиками.

12-го числа 5-й луны того же года цзян-цзюнь приказал суйдинскому артиллерийскому отряду из китайцев ночью выступить и подождать в том месте, где расходятся дороги — одна в Суйдин, а другая в Хуй-юань-чэн, хуй-юань-чэнских кавалеристов, которым было приказано выступить в тот же день и соединиться с артиллерией. Китайцы выступили, но цзян-цзюнь, найдя этот день несчастливым для похода, задержал конницу, китайцев же обратно не вернул. В результате получилось то, что пушкари-китайцы в числе 500 человек были окружены бунтовщиками и перебиты, а пушки перешли во владение победителей. Выступившие на следующий день кавалеристы увидели только трупы китайцев. Но в этот раз маньчжуры лихо сражались и разбили бунтовщиков, хотя преследовать их не решились.

Итак, бунтовщики овладели Баянтаем и продвинулись близко к Суйдину и Хуй-юань-чэну, остановившись лагерем на дороге.

В это время цзян-цзюнь отдал приказ чахарскому мэень-амбаню привести чахар из Боро-тала, но последние наотрез отказались идти на помощь и отправили своего мэень-амбаня обратно, к цзян-цзюню, верхом на корове.

V. Осада бунтовщиками города Суйдина и единственное за все время войны славное дело сибинского отряда под начальством ротного командира Ургуна

В 6-й луне того же года (т. е. в 1865 году) дунгане и таранчи — пешие и конные — прошли горами к северу от г. Кульджи и, приблизившись к г. Суйдину, окружили его. Чжэнь-тай [начальник суйдинского китайского гарнизона] известил цзян-цзюня об осаде города. Цзян-цзюнь приказал сибинскому ротному командиру Ургуну, известному по своей храбрости, идти на помощь к окруженным в г. Суйдине китайцам. Ургун отправился с 500 сибинцами и, приблизившись к речке Са-хэ-цзы, к востоку от г. Суйдина, остановился на западном ее берегу, а дунгане и таранчи, около 4.000 человек, расположились на противоположном, восточном берегу речки. Открылась стрельба из луков и старинных ружей; сибинцы не выдержали и подались; таранчи, перейдя мелкую речку, загнали сибинский отряд к самым стенам суйдинской крепости. Видя критическое положение своего отряда, ротный командир Ургун обратился к своим солдатам с речью, в которой указал, что если они не будут отчаянно бороться, то все погибнут. Тогда солдаты удвоили свою отвагу; выпущенные ими стрелы летели подобно саранче. Но таранчи, превосходя сибинцев в 8 раз, продолжали наступать. Тогда командир Ургун, заметив, что пеших таранчей подгоняют дунгане, ехавшие верхом на лошадях сзади таранчей, приказал прекратить стрельбу по таранчам и стрелять над их головами в дунган. Когда туча стрел полетела над таранчами в лица дунган, последние побежали, за ними пустились и таранчи, которых сибинцы убивали вплоть до речки Са-хэ-цзы. Потом было насчитано более 300 трупов убитых таранчей. 500 с лишком таранчей и дунган было ранено; из них почти все умерли, так как стрелы у сибинцев были отравлены.

В это время была нестерпимая жара; сибинцы и их лошади чрезмерно устали. Лошади, увидев воду, остановились и стали пить, то же сделали и всадники. Бунтовщики успели за это время убежать. Утомленные сибинцы не захотели их преследовать и возвратились в суйдинскую крепость. Здесь чжэнь-тай угостил всех солдат сытным обедом из мяса свиней и баранов. Цзян-цзюню чжэнь-тай сообщил о победе.

Нужно сказать, что 2 маньчжурских солдата, посланные цзян-цзюнем с поручением наблюдать за исходом битвы, увидев первоначальное бегство сибинцев, прискакали на лошадях в Хуй-юань-чэн и сообщили там о поражении сибинцев. Каково же было изумление цзян-цзюня, когда чжэнь-тай донес ему о победе сибинцев! Цзян-цзюнь тогда сильно разгневался на 2 маньчжуров-разведчиков и приказал казнить их; головы казненных были выставлены у дороги из Хуй-юань-чэна в г. Суйдин.

Победителей-сибинцев торжественно встретили в г. Хуй-юань-чэне; сам цзян-цзюнь вышел навстречу им из города. Когда он увидел ротного командира Ургуна, то снял со своей головы шапку с шариком 1-й степени и надел ее на голову Ургуна. Затем Ургун был назначен и. д. сибинского мэень-амбаня.

Таранчинцы, бежав от Суйдина, не остановились в общем лагере бунтовщиков, а возвратились в свои селения. Они получили хороший урок и, видя, что теперь сибинцы изменили прежнее доброжелательное к ним отношение, не хотели больше примыкать к восставшим дунганам. Но главным вожакам бунтовщиков все-таки удалось снова привлечь таранчей на свою сторону и стянуть в свой лагерь.

VI. Калмыки идут на помощь к цзян-цзюню, но из-за коварства чиновников последнего уходят обратно. Битва маньчжурско-китайских войск с дунганами и таранчами

В 7-й луне того же года (т. е. в 1865 году) калмыки 4-й, 6-й в 10-й рот («сумунов») решили помочь маньчжурам. Во главе калмыков стал геген (хутукта), и они в количестве нескольких тысяч человек двинулись к Хуй-юань-чэну. По дороге они разграбили в местности Тегус-шара восемь таранчинских поселков и навели такой страх на таранчей, что они опять стали колебаться и на своем совещании решили было захватить врасплох всех дунган и представить их цзян-цзюню, а самим вымолить прощение.

Между тем калмыки, подойдя к Хуй-юань-чэну, остановились против этого города на южном берегу реки. Геген письмом просил цзян-цзюня послать к калмыкам в подмогу 500 сибинцев, и тогда хутукта обещал цзян-цзюню уничтожить все 12 поселков левобережных таранчей, чтобы затем усмирить без труда и таранчей, живших к северу от р. Или. Но цзян-цзюнь не обратил внимания на мудрый план хутукты, а послал калмыкам приказ, в котором говорил, что в бунте виновны только дунгане, которые увлекли таранчей; что касается левобережных таранчей, то они почти вовсе не участвовали в бунте, а потому если убить их, то можно прогневить небо. Вместе с тем цзян-цзюнь приказал калмыкам переправиться на северную сторону р. Или, чтобы сообща с маньчжурами разбить главный лагерь бунтовщиков; после этого цзян-цзюнь надеялся без всякого труда усмирить всех илийских магометан.

В то же время, по совету командиров восьми хуй-юань-чэнских маньчжурских знамен, был принят коварный план — завладеть калмыцкими лошадьми, когда калмыки прибудут в г. Хуй-юань-чэн, и посадить на этих лошадей маньчжуров, у которых лошади совершенно отощали; самих же калмыков предполагалось назначить на работы — частью по укреплению крепости, частью по сбору с полей пшеницы в Цин-шуй-хэ.

Во исполнение приказания цзян-цзюня отряд калмыков в 50 человек с гегеном-хутуктой во главе переплыл на лодках р. Или. Здесь их окружили маньчжуры, пришедшие с уздами, и отняли у них лошадей. Тогда калмыки прокричали оставшимся за рекой своим товарищам, чтобы они возвращались скорее в свои кочевья, так как маньчжуры у них, калмыков, отняли лошадей и таким образом сделали их пехотинцами.

Калмыки, находившиеся на южном берегу р. Или, немедленно отправились в обратный путь. Цзян-цзюнь дал предписание сибинскому ухэриде Карманге догнать калмыков и привести их в Хуй-юань-чэн. Но ухэриде не удалось этого сделать.

Бунтовщики, услышав о неудачном исходе мобилизации калмыков, почувствовали в себе еще большую силу.

Итак, цзян-цзюнь не сумел воспользоваться помощью калмыков.

А ведь они, разгромив 8 таранчинских поселков в Тегус-шара, навели страх на таранчей. И если бы цзян-цзюнь послушался совета калмыцкого хутукты и дал калмыкам на подмогу своих солдат-сибинцев, то калмыки вместе с последними уничтожили бы 12 таранчинских сел, расположенных к югу от р. Или, а тогда бы восстание быстро прекратилось. Но раз небу угодно было, чтобы бунтовщики уничтожили маньчжуров и китайцев в илийских пределах, то, очевидно, никакая человеческая сила не была в состоянии предотвратить этого. Подобная катастрофа неминуемо должна была случиться, так как цзян-цзюнь действовал нерешительно и, подобно женщине, выказал жалость к изменникам.

В это время положение маньчжуров и китайских солдат было плачевное: не получая вовсе от правительства содержания за много месяцев, они должны были на собственные средства одеваться и питаться. Цзян-цзюнь, докладывая императору о бунте в илийских пределах, сообщил, что войск у него вполне достаточно, но что нет средств для уплаты им жалования. Богдохан выслал жалованье солдатам чрез русские пределы [в то время весь Китайский Туркестан был охвачен пламенем восстания, и деньги этим путем в Илийский край посылать было нельзя], но оно дошло до Илийского округа как раз незадолго до взятия восставшими маньчжурско-китайских городов в Или. А потому присланные деньги были задержаны в русских пределах и впоследствии переданы солонам, которые, после занятия их лагерей бунтовщиками, ушли в Тарбагатайский округ.

В 20-х числах 7-й луны 4 года Тун-чжи (в 1865 г.) илийские войска (сибо, солоны и маньчжуры), вооруженные луками, взяв калмыцкий отряд из 50 человек с гегеном-хутуктою во главе, выступили против бунтовщиков к месту их стоянки [лагерь мятежников находился в 20 ли от крепости Баянтай, по направлению к г. Суйдину]. С этими войсками шел также артиллерийский отряд из г. Суйдина.

Когда войска подошли к лагерю мятежников, то геген сказал войскам: «Выстройтесь в ряды, но пока не сражайтесь. Я взойду на гору и буду читать священную книгу. И вот, когда я, кончив чтение, брошу горсть земли в сторону бунтовщиков, то все войска пусть нападут на них». Сказав так, геген взобрался на вершину горы и стал читать священную книгу. Бунтовщики в это время стали стрелять удачно из захваченных прежде у китайцев пушек. Маньчжурские войска не устояли и, бросив свои пушки, побежали. А так как сибо и солоны стояли в стороне и не помогали маньчжурам, то бунтовщики, увидя, что пушкари побежали, отчаянно ринулись на маньчжуров; строй последних был прорван и все, кто куда мог, побежали. Калмыки также поспешно бежали и укрылись в русских пределах, их геген скрылся неизвестно куда.

Таким образом, маньчжурские командиры, устранившие сильный отряд калмыков в несколько тысяч человек, уже пришедший было на помощь, и взявшие взамен него маленький их отряд в 50 человек, а затем положившиеся на чтение гегеном священной книги, — поистине были подобны играющим маленьким детям.

С другой стороны, в Илийском крае в то время было много богатых купцов. Цзян-цзюнь мог бы занять у них под проценты денег для уплаты содержания войскам, с тем, чтобы вернуть долг после подавления восстания. Впоследствии цзян-цзюнь сам отнял у купцов деньги и заполнил ими свой ямунь. Но ни перед восстанием, ни теперь у начальников не было любви к войскам; не было ни разумного плана, ни храбрости. Могли ли при таких условиях мятежники не иметь успеха?

ПРОДОЛЖЕНИЕ


  • 1
Деревянная пушка в середние 19 века - вообще читается как фантастика какая-то.

))
Причем тут две разорвавшиеся деревянные пушки упоминаются: одна у правительственных войск, вторая у мятежников.

Август 1916г.,с.Преображенское(Иссык-Куль,Киргизия).Жители отражают атаки восставших киргизов и при помощи деревянной пушки(правда обтянутой не кожей,а металлическими обручами-по принцыпу бочки).Так что и в XX веке...

Спасибо за интересный материал!
А вот об этом историческом эпизоде в романе А.Алматинской "ГНЁТ":
"Всего шесть лет тому назад на тройке почтовых лошадей ехал поручик по этой дороге с женой и денщиком. Ехал в неизвестное будущее. Всего шесть лет, а сколько повидал, пережил... Непокорный офицер, осмелившийся перед строем накричать на своего начальника, старшего в чине, схватившийся за шашку, подлежал расстрелу или разжалованию в солдаты. Но он отделался легко — месяцем ареста и переводом в батальон, находящийся на границе, где кипела междоусобица среди китайских подданных.
Что это — милость? Благосклонность высшего начальства? Нет. Суровая необходимость считаться с каждой боевой единицей. Обычная тактика начальства, широкий жест. Не расстрелять, проявить гуманность, но послать в действующие отряды, где в частых стычках пуля сделает свое дело. А если от пули уцелеет — лихорадка или желудочные болезни, косившие солдат в походах, освободят начальство от строптивого. Шесть лет назад он ехал с женой и денщиком на почтовых в Кульджу, недавно занятую русскими войсками. Когда-то цветущая приграничная Кульджа с ее оживленной торговлей теперь представляла печальное зрелище. Строения были разрушены или повреждены, сады вырублены, обожжены пожарами, а множество свежих могильных холмиков свидетельствовало о пережитой городом трагедии восстания и войны. После занятия Кульджи русскими войсками город начал оживать и восстанавливаться. Жизнь стала спокойнее, базары зашумели обычной торговой жизнью. Но все же время от времени то здесь, то там появлялись шайки, нападавшие на ближние селения, на путников, на торговые караваны. Частенько русские отряды в походном порядке Выступали из Кульджи, чтобы ликвидировать то одну, то другую шайку. И в самые опасные дела посылали его, поручика Древницкого, штрафного офицера.
Старый добродушный майор с длинными седыми бакенбардами и лысым черепом, отправляя Древницкого в очередную вылазку, кротко, почти виновато глядя в мужественное лицо офицера, говорил:
— Уж вы, голубчик, того, задайте перцу этим головорезам. Мало даю вам солдат, но сами видите, нет у нас, того, боевой силы, каждый человек на счету...
С горстью истомленных людей, уставших от постоянных маршей, поручик шел на Очал, к истокам реки Или, в песчаные степи. Обычно шайки, не принимая боя, уходили вглубь, к своим логовам. Но иногда, объединившись, накидывались с диким воем, стреляя из ружей, осыпая стрелами. Тучей налетала из-за холмов конница, стараясь окружить горстку людей. Тогда отряд строился в каре и, подпустив противника на близкое расстояние, открывал огонь. Испуганные кони шарахались, иногда сбрасывали всадников и, вызывая замешательство в задних рядах, уносились в степь, увлекая за собой других. Все же эти стычки не обходились без некоторых потерь. Бывали в отряде раненые люди, иногда убитые вьючные кони или верблюды.
Так прошел год, а потом по новому договору русские возвратили Кульджу Китаю, получили взамен район Харгос — Кольджат, где на месте дунганского селения и был основан уездный город Джаркент."
Алматинская А.В. ГНЁТ.// Книга вторая. ДЫХАНИЕ БУРИ. – Ташкент,1960. - С.6-8.

И Вам спасибо за этот отрывок! ))

Как видите огромный исторический отрезок времени, включавший в себя множество драматических событий, автор романа отразила на двух страницах, причём охватив лишь конечную фазу этой истории.

  • 1