rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Богатый купец бай Мирза-Кудлай (3/3)

Н. Н. Каразин. Богатый купец бай Мирза-Кудлай (очерк из народного быта Центральной Азии). Предыдущие части: [1], [2].

Навьюченный верблюд. Начало 1870-х

VIII. Первая коканская таможня

Пройдя за Наманган версты две, дорога суживается между двух скалистых обрывов, и это ущелье тянется шагов на триста, разом расширяясь в обширную площадь, с которой и разветвляются караванные пути на север, на восток и на юг, в горные полукочевые аулы. Миновать эту лощину невозможно, особенно с тяжело навьюченными верблюдами или арбами, а потому коканский хан и устроил на площади-перекрестке свою первую таможню, удачно воспользовавшись словно нарочно с этою целью приготовленным природою местом.

Вся площадь была обнесена невысокою стеною. У широких ворот, между двух круглых башень с зубчатыми гребнями, в просторных саклях, открытых с одной стороны, сидели ханские чиновники, зякетчи, таможенные сборщики, и находился небольшой военный караул из десятка черномазых сарбазов в красных куртках с высокими зелеными воротниками, босых и вооруженных ружьями самого жалкого вида. Несколько человек конных ханских джигитов тоже расположились неподалеку и, сидя у стены, дремали в самых живописных позах, яркими, блестящими пятнами рисуясь на светлом фоне стены.

Маленький базар с фруктами, дынями, арбузами тянулся вдоль левой стороны зякетного двора; желтые зонтики из циновок, распяленных на тонких жердях, словно громадные грибы, виднелись над лавочкою хлебника и пельменщика, где, кроме своего обычного товара, на больших железных листах жарилась рыба, распластанная, обсыпанная перцем, шипящая и ворочающаяся в кипящем кунжутном масле.

Верблюды с ночи еще пришедших караванов лежали как попало в ожидании своей очереди осмотра; лаучи толпились у лавок; хозяева караванные, в почтительных, полусогнутых позах, сидели полукругом перед главным сборщиком и вели переговоры; два джигита с самым спокойным, невозмутимым видом вязали руки назад какому-то желтому халату, боязливо поглядывающему кругом, словно волк, захваченный капканом.

— Выше руки держи, вязать неловко! — говорил один джигит.

— Влево подай, стисни крепче! — говорил другой.

И выше подымал, и влево подавал, и стискивал крепче свои руки желтый халат, и только кряхтел, когда уже слишком плохо приходилось ему от этого подлого волосяного аркана, так и врезывающегося в его вывороченные за спину руки.

Рядом двум верблюдам кровь пускали, и по земле ползли и извивались целые потоки темно-красной жидкости, всасываясь и пенясь в навозной пыли и золе прежних, уже потухших костров.

В дальнем угле в суматохе бегало несколько лаучей; они размахивали руками, кричали друг на друга, звали кого-то, и кончили тем, что угомонились наконец и, столпившись в тесный кружок, молча уже смотрели все в одно место, покачивая головами и делая друг другу различные замечания. Там, весь почернелый, с закатившимися желтыми белками глаз, корчился и скрипел зубами один из их товарищей — лауча, которого вдруг разом схватил припадок злейшей холеры.

Новые караваны прибывали со стороны Намангана. Становилось тесно, и купцы ворчали, с недовольным видом поглядывая на сановитые чалмы сборщиков; а те, с самым полным равнодушием, еле процеживали сквозь зубы короткие фразы, часто даже вовсе не относящиеся к их настоящему делу.

— Так что же? отпускайте, что ли… Я, пожалуй, по чеке на каждый кокан надбавлю! — решается произнести один из купцов.

— …А тот орешник, что посреди моего двора рос, я велел срубить, — говорил один сборщик другому.

— Жаль: хорошее дерево, — заметил тот.

— Сыро от него было… Что дочь твоя? выздоровела? — …А две не дашь?

— По одной чеке; помилуй, и то много выйдет, ты сосчитай!

— Считать умеем — это наше дело; недаром седьмой год в зякетчах служим… Так две?

— Э-эх!

— Посмотри уж моих верблюдов: мне до полудня выбраться надо. Я и так здесь со вчерашнего дня сижу. Сделай такую милость!

— Поспеешь. Куда торопишься? время терпит!

— Да, для тебя — пожалуй, а не для нас!

— Поворчи еще… видишь?

Зякетчи кивнул на желтый халат, с которым уже покончили операцию скручивания рук назад, и который теперь сидит один у кола, на самом солнцепеке.

— Слышь! Поди сюда!

Зякетчи обернулся. За ним стоял Насыр-караван-баш и пальцем кивал ему.

— А, и ты приехал? Аман, друг, здорово! что нового?

— Вон мои семнадцать голов подходят. Красные узды. Вели писать пропуск. Да поди сюда — слово есть.

— Говори, что?

— Да погодите тут, я сейчас! — поднялся ханский сборщик.

— А вот и наш мирза Кудлай прибыл, — указал купец из Чимкента на громадную чалму, кивавшую из-за верблюдов.

— Кто здесь сборы берет, а? где они тут? Мне некогда. Чтоб сейчас!.. Эй, люди: Алай, Базарга, Чахлым! — ведите караван к воротам. Здесь, что ли? — на весь зякетный двор кричал мирза Кудлай и поглядывал кругом: каков, мол, эффект произвел он своим появлением.

— А вот погоди — замажут тебе рот, заткнуть крикливую глотку! — усмехнулись купцы, ночевавшие в караван-сарае муллы Саид-Басмана.

— Веди моих наперед, веди наперед! Эй, Базарга! у тебя моя бумага от приятеля моего, русского губернатора? — кричал, надрываясь, Кудлай.

— О какой бумаге он спрашивает? — недоумевал лауча Базарга.

— Которые верблюды с красным товаром — тех сюда; с сахаром — сюда! Эй, отпирай ворота!.. Вы, ханские сарбазы! мне дальше идти надо!

Даже все невозмутимые зякетчи подняли головы и с нескрываемым любопытством смотрели на чудака, поднявшего такой необычный гвалт в их таможне. Джигиты взяли плети в руки; они инстинктивно готовились исполнить начальническое приказание. Они никак не могли себе представить, чтобы не последовало этого приказания тотчас же вслед за выходками неизвестного купца-крикуна, сидящего на вершине верблюжьего вьюка.

Однако этого приказания не последовало.

Старший зякетчи вышел из сакли вместе с Насыром-караван-башем, видимо, только что оправившимся от припадка самого веселого смеха, и, обращаясь к новоприбывшему купцу, вежливо произнес:

— Добро пожаловать!

Крякнули все от такой неожиданности. Сам мирза Кудлай вытаращил глаза и заморгал учащенно. Кубарем скатился он с своего верблюда и, путаясь в халатах, зашагал к таможенному навесу.

— Мир да будет над твоей головой! — приветствовал его старший зякетчи.

— Это я уже рассказал ему, кто ты такой; оттого и почет тебе такой оказывают! — шепнул на ухо Кудлаю Насыр-караван-баш. — Смотри же, не ударь лицом в грязь!

— Сумеем! — самодовольно усмехнулся тот и важно протянул ханскому чиновнику свою руку.

— Как гладок путь твой был от русского губернатора, из русского города, здоров ли сам ярым-падша и стоит ли благоденствие над его домом?

— Он вами всеми доволен и благодарит, — бухнул мирза Кудлай. — Хорошая сегодня погода!

— Милостью Аллаха!.. Сколько верблюдов в твоем караване?

— В моем-то? теперь — пока четыре, а там еще пятьдесят, и еще пятьдесят!

— Сто, значит?.. Эй, записывайте там!

— А может, и больше! — самодовольно пожал плечами мурза Кудлай. Он, кажется, сам начинал верить, что у него еще есть верблюды кроме тех, которые идут с ним. — Может, и больше, ха-ха! Стоит с какой-нибудь сотней верблюдов торговлю начинать!

— Сколько же? — спросил зякетчи и покосился на Насыра-караван-баша.

— За ними еще сто; те подальше будут!

— Значит, двести; двести, да этих четыре — записывай: двести четыре!

Те, кто не знал сидящего на ковре богатого купца, стали на него глядеть с особым уважением. Улыбки, вызванные сначала комичностью фигуры в большой чалме и его выходками, стали мало-помалу сглаживаться на их лицах. Только вчерашние гости муллы Саида подталкивали друг друга локтями и переглядывались, догадываясь об исходе разыгрывающейся перед ними сцены.

— А может, и больше! — словно про себя, еще раз произнес мирза Кудлай.

— Сколько же? — поднял голову ханский чиновник.

— Довольно с него, а то ведь у него и конца не будет! — шепнул ему Насыр-караван-баш.

— Что же, на все двести четыре верблюда разом кагас (бумагу) выдать? — спросил зякетчи.

— Давай на все разом! — решил богатый купец, обладатель такого длинного каравана.

— Сделай расчет!

— Готово!

Один из писцов вытащил из-за пазухи продолговатый футляр с письменными принадлежностями, попробовал у себя на ногте камышовое перо без расщепа, поправил его зубами и обмакнул в густую, черную массу, разведенную в роговой кругленькой чашечке.

На небольшом кусочке проклеенной, прозрачной бумаги скоро появилось несколько узорных знаков, расположенных столбцами. Взглянув на эти каракули, Насыр-караван-баш прикрыл рот рукавом своего халата.

—Ике мин кокан [две тысячи коканов], — произнес старший зякетчи, — а за приложение печатей особо!

— Как?

У мирзы Кудлая все лицо вытянулось и лихорадочно затрясся его щетинистый подбородок.

— Вот расчет, сейчас и платить надо! — протянул ему бумагу зякетчи и стал перебирать связку своих сердцеобразных, квадратных и круглых печатей.

— Это за четырех верблюдов ике мин кокан?! — коснеющим языком пролепетал мирза.

— За двести четыре, — поправил его зякетчи; — за этих вот и за тех, что идут сзади: за всех разом!

Насыр-караван-баш не выдержал наконец, фыркнул на всю саклю и пошел куда-то за угол.

Там и сям тоже послышались пофыркивания. Прочие переглядывались с выражением полного недоумения.

— Вой-вой! это не надо! зачем так много! не надо так много! — попытался было протестовать мирза Кудлай. — Я только за этих четырех плачу, а те, что сзади идут, — те пускай сами за себя платят!

— Да ведь ты же настоящий хозяин; ведь то все твой же товар идет, тебе и платить за него следует!

— Все мой товар… зачем мой товар?.. — лепетал мирза.

— Общий тебе кагас выдадим, — пояснял ему ханский чиновник. — Ты себе пойдешь своею дорогою, а уж тех верблюдов, что сзади идут, мы и осматривать не станем — так, без всякой задержки, пропустим. Ну, вынимай деньги!

— Не хочу! Не буду платить! — попятился богатый купец и ухватился руками за пояс.

— А не хочешь, так на это у нас тоже есть особый закон. Эй, подите вы сюда!

Джигиты, которые так усердно крутили руки желтому халату, стали проталкиваться сквозь толпу. По всему двору пошли оживленные толки и переговоры.

— Постой, постой! Ну, хороший человек! постой, пожалуйста! Зачем джигитов? Не надо джигитов!

— Будешь платить?

— Ох, ох!

— Ну!

— Да у меня и денег таких нет… У меня мало денег…

— Все равно! товаром возьмем. Тут, на этих четырех верблюдах, хватит на всю уплату с излишком!

— Аллах, Аллах! — вздохнул мирза Кудлай-бай, купец богатый, да так тяжело вздохнул, что даже самому Насыру стало его жалко.

А старик-купец из Чимкента, тот усиленно высморкался и произнес вслух:

— И пошлет же Аллах человеку, на его же собственную голову, такой язык мягкий!



IX. Особая, вольная таможня

Далеко сзади осталась наманганская таможня, а в ушах злополучного хвастуна все еще раздавались насмешки и злые шутки, со всех сторон сыпавшиеся на него, когда он с своим караваном выходил из зякетного двора. Насупился мирза Кудлай, нос повесил и совсем ушел в свои халаты; казалось, что прямо из-под громадной чалмы тянутся желтые и зеленые полосы его одежды.

Толпа рабочих землекопов, полуголых, босых, с тяжелыми китменями в руках, попалась навстречу нашему каравану.

— Смотри, смотри! Это просто дыня какая-то лежит там, между двумя тюками, а не человек! — заметил один рабочий другому.

— Совсем арбуз! — согласился тот.

— Подавиться бы тебе этим арбузом, — огрызнулся богатый купец.

— Ну-ну! я вот тебя сшибу оттуда камнем; полетишь торчком, рассыплешься! — пригрозил широкоплечий детина.

— Яу (разбойник)! — пустил себе под нос мирза Кудлай.


Родила моя жена семерых девок,      
Бил я ее за это семью плетями… —

тянул и подсвистывал лауча Алай.


…семью плетя-ями!.. —

подтягивал ему Базарга.

А Чахлым сломил по дороге большую ветку тутовника, прикрылся ею, как зонтиком, и знай только чавкает, обгладывая сочные белые ягоды, сплошь усеявшие сорванную ветку.

Всем трем работникам мирзы Кудлая-бая, купца богатого, было почему-то очень весело, гораздо веселее, чем в первые дни их дороги до Намангана. Теперь они, по крайней мере, все трое ехали на верблюдах, благодаря таможенному окладу, значительно облегчившему их вьюки. Два верблюда — так те совсем шли без вьюков; только так, для виду, качались на их горбах ковровые коржумы и висели свернутые в пучки вьючные арканы, теперь уже оказавшиеся совершенно излишними.

— Чего разорались? обрадовались, собаки! — буркнул им через плечо мирза Кудлай.

— А тебе, хозяин, что до этого? Разве мы тебе мешаем? — прервал свою песню Алай.

— Осердился очень, — заметил вполголоса Базарга. — А кто виноват? расквакался, словно жаба перед дождем. Ну, те и рады придраться. «Не пеняй на других, баран, коли сам волку в зубы лезешь».


Бил я ее за это семью плетя-ями!

— Эй, купцы, куда верблюдов гоните? — крикнул таджик в красной тюбетейке, выглядывая из пролома огородной стенки, за которой виднелись правильные полоски табачных грядок, а дальше, за ними, частая щетина виноградных рогаток.

— Не верблюдов гоним, а караван ведем! — возразил Базарга и важно кулаком подбоченился, не хуже самого хозяина.

— Караван ведем! — встрепенулся мирза Кудлай и тоже подбоченился, да тотчас же опомнился, вздрогнул, съежился и назад оглянулся: не идут ли за ними лихие обидчики.

Но никого не было сзади. Ровною, гладкою, пепельно-серою полосою тянулась совершенно пустая дорога. Чуть-чуть, словно в тумане, виднелись вдали высокие башни зякетного двора, да и те скоро скрылись за садами, когда дорога свернула влево и пошла под гору, к дребезжащему жидкому мостику, у которого шумела и бурлила, хотя и маленькая, но зато чрезвычайно бойкая мельница.

Два-три легких облачка, словно клочки ваты, бежали по серовато-синему знойному небу; вместе сбежались, слились в небольшую плотную тучку и заслонили на несколько минут жгучий диск солнца. Тень пробежала по дороге; темнее стали листья на деревьях, почернели кудрявые карагачи. Все кругом словно нахмурилось, но подул из горного ущелья ветер и разнес, разметал скопившуюся тучу. И опять все засверкало кругом, опять все обдало ярким, ослепительным светом, заставившим Алая ниже, на самые глаза, надвинуть свою войлочную шапку, а Базаргу прищуриться и прикрыться рукою, когда тому вздумалось присмотреться в даль: что это там за дымки вьются синими столбиками почти что под самыми горами?

Так и тоскливое настроение мирзы Кудлая рассеялось мало-помалу, должно быть, тоже под влиянием горного ветра, и он стал веселее поглядывать кругом и даже прикрикнул на своих людей, чтобы они не слишком растягивались по дороге, а то, мол, присматривать за таким караваном трудно.

— Ну, другой раз не проврусь! — решил богатый купец мирза Кудлай. — Разве насчет губернатора и прочего… ну, это еще, пожалуй… а насчет числа верблюдов — нет, уж это баста. Довольно! А то, пожалуй, все без торга по таможням проторгуешь.

И с этим решением мирза с своим маленьким караваном стал подниматься в гору, чтобы, перевалившись через нее, вступить в горную область, волнистою, ломаною линией расстилавшуюся перед глазами путешественников.

Как ни близко казались горы, а добраться до них пришлось только к ночи. Пусто, безлюдно было кругом. Отчетливо шлепали по кремнистой твердой дороге мозолистые ступни верблюдов, звонко гудели колокольчики на их шеях, и этот звон далеко разносился по ущелью, подхваченный горным эхом.

Стемнело. Верблюды притомились, хозяина и его рабочих стала одолевать дремота; никакого жилья, никакой загороди не виднелось кругом, ниоткуда не слышался приветливый лай дворовой собаки.

— Здесь, хозяин, ночевать будем. Вот тут, в сторонке, — окрикнул Алай (он уже хаживал по этой дороге прежде, с другими караванами, и взял на себя обязанность чего-то вроде путеводителя). — Мне здесь знакомо хорошее место: тут вот сейчас, за этою горою, ключи будут, мы тут и станем.

— Сворачивай! — крикнул мирза Кудлай.

— Сворачивай, Базарга! — передал Алай дремавшему товарищу хозяйское приказание.

Свернули.

Небольшое, гладко утрамбованное пространство, защищенное со всех сторон скалистыми уступами, расстилалось перед ними, все усеянное высохшим верблюжьим и конским пометом. На одной скале, отвесною стеною поднимающейся с ветреной стороны, виднелись закопченные пятна, и около них кучи золы и обгорелого хвороста; кое-где разбросаны были почерневшие от огня и дыма камни, видимо, служившие таганами под походными котлами и кунганами. Обрывки веревок, лоскутки бумаги и разного тряпья тоже виднелись на темно-красном фоне гранита, — все эти предметы ясно свидетельствовали, что это место давно уже служило приютом для запоздалых путешественников.

— А вот тут сейчас и ключ… хорошая вода, холодная! — указал на расщелину Алай. — Давай ведра, Чахлым, я принесу сейчас, а уж вы с верблюдами возжайтесь.

— Сними меня, эй, люди! — крикнул мирза Кудлай; — расстилай кошмы и огня разложите, живо!

— Очнулся! — произнес Базарга и снова затянул:


И бил я ее семью плетями!

Живо расположились на покой привычные лаучи. Для хозяина разложены были кошмы, а поверх них большой ковер. Огонь весело затрещал, и красное пламя принялось лизать скалистый выступ, накладывая новые слои копоти; кунганы с водою поставлены были в самый жар и уже начинали шипеть и брызгаться; Чахлым уже налил в чашку воды, положил туда горсти две рису и принялся его промывать, пропуская сквозь пальцы. Базарга вытряхивал семена из торбы и сыпал прямо под морды положенных рядком верблюдов.

— Кальян! — важно, совсем по-хозяйски, покрикивал мирза Кудлай, потягиваясь на мягком, узорном ковре и расправляя свои закоченевшие от долгого сиденья ноги.

— Смотри, тут нельзя всем дрыхнуть: один кто-нибудь пусть на стороже стоит, — говорил Алай, раздувая кальян. — В прошлом году этак заснули все разом, к утру проснулись, а двух скотин как и не бывало — вместе с вьюками угнали. Тут это живо!

— Вор народ! — произнес Базарга.

— Пускай сунутся! — пожал плечом мирза Кудлай. — Раз мы с русским губернатором…

— Да уже ты лучше молчи, — оборвал его Алай. — Ведь свои все, чужих нету, кого морочишь хочешь?

И замолчал хозяин мирза Кудлай, потому вспомнил, что, действительно, все свои и морочить некого.

Поели, чаю напились, спать залегли. Чахлыма сторожить заставили.

— Эй вы, купцы, вставайте! чего разоспались!.. — разом поднял всех на ноги громкий окрик.

Вскочил Алай, поднялся Базарга, встрепенулся и дремавший сторож Чахлым. Сам хозяин мирза Кудлай тоже очнулся, сел и кругом озирается заспанными, ошалелыми глазами.

Совсем рассвело, и все бы видно было кругом, если бы не этот беловатый, жиденький туман, пеленою застлавший все окрестности. Человек шесть конных окружили караван и вьюки пересматривают. Были тут и кольчуги, и верблюжьи халаты горных каракиргизов; даже красный халат был один, тот самый, что всех на ноги поднял своим богатырским криком. У всех клынчи были за поясами, мултуки за спинами, а у одного даже пика длинная, с повязанною на конце белою тряпкою.

Не сразу поняли, в чем дело, растерявшиеся лаучи, а хозяин мирза даже и слова не мог вымолвить; сидит да во все стороны поглядывает.

— Кто такие, куда идете и откуда? — спросил красный халат.

— А тебе что? — отозвался наконец прежде всех опомнившийся Алай.

— Кто хозяин? ты, что ли? — допрашивал красный халат и начал слезать с своей пегой лошади.

— Отстань! Не я хозяин, — отшатнулся Алай. — Вон, видишь, хозяин сидит; а мы простые работники!

И он указал на мирзу Кудлая, тоже поднявшегося на ноги.

— А, ты? ну, отвечай! Эй, там, не трогайте тюков пока, до времени!

— Откуда?

— Из Ташкента, вот откуда! — решился наконец вымолвить слово Кудлай.

— Какой товар?

— Разный.

— Красная мата есть?

— Есть!

— Давай на каждого красной маты на халат и сахару по тычку на человека [тычком называют сахарные головы маленького формата]. На шесть человек; живо отпускай, не задерживай! Нам некогда!

— За что я давать буду? Ничего не дам. Кто ты сам такой? говори! чего на людей по ночам нападаешь? — расхрабрился мирза Кудлай.

— И деньгами по четыре кокана на человека, ну, скорее! — продолжал красный халат, не обращая никакого внимания на возражение несчастного купца-хозяина.

— Да за что ты это берешь?.. За что?..

— Ты куда идешь?

— За горы!

— Ну, так здесь настоящая таможня и есть. Это с тебя зякет берут; нельзя же без зякета. Где ты слышал, чтобы без зякета кому торговать позволялось?

— Платил я, все заплатил… Много заплатил! у меня и кагас есть из наманганского зякетного двора; от самого старшего зякетчи кагас есть…

И мирза Кудлай стал торопливо рыться за пазухою, отыскивая выданную ему квитанцию.

«Хорошо, что я ее взял! — думал Кудлай. — Вот я ее сейчас покажу и замажу рот этому горластому дьяволу. А вот она, вот!»

И он с важным видом протянул тщательно сложенную, припечатанную зеленым воском бумагу.

— Покажи! — протянул руку красный халат. — Эй ты, Байтан, ты разбираешь писанное. Ну-ка, посмотри.

Одна из кольчуг тоже слезла с лошади и, прихрамывая, подошла к мирзе Кудлаю.

Долго ворочала кольчуга Кудлаеву квитанцию, заглядывала и на другую сторону, и наконец возвратила ее по принадлежности, сказав:

— А шайтан знает, что тут написано!

— То-то вот! — ободрился Кудлай, — а тоже сборщиками называетесь… дайте разве уж я сам вам прочту…

И он, важно откашлявшись, стал водить пальцем по бумаге.

— Да ты когда же читать-то научился? — покосился на него Алай: — брось!

— А вот слушай, слушайте и вы! Гм, гм… «Высокоименитый купец, мирза Кудлай, самый богатый во всем Ташкенте, нет ему равного по всем землям, что отошли…» гм… гм… — фантазировал Кудлай.

— Э-эх, совсем заврался! — махнул рукою Алай и отошел в сторону.

«…По всем землям, что отошли к Белому царю, — вошел окончательно в роль несчастный Кудлай, — ведет в Кашгар и дальше большой караван, и счетом этот караван в двести четыре головы. Все пошлины зякетные он заплатил сполна, и никто его трогать больше не должен, потому что, если кто его тронет, то тому и от главного зякетчи, и от хана кокандского Худояра, и от русского губернатора, и от самого Аллаха такая беда будет, что…»

Мирза Кудлай окончательно заврался и не знал, что и сказать больше. Он поднял голову и с торжествующим видом посмотрел кругом.

Одного его верблюда совсем развьючили и товар из тюков вытащили; Алай, Базарга и Чахлым отошли в сторону, сели на корточки и смотрят издали, чем все это кончится. Красный халат стоит перед ним и пристально его с ног до головы оглядывает.

— Кончил? — произнес он.

— Кончил.

— Так двести четыре верблюда? где же остальные?

— Сзади! Эй-эй, там! Зачем трогают? Вы, воры, оставьте!

— Слушай! — остановил его за плечо красный халат. — Нам твоих караванов дожидаться некогда, ты уже теперь за всех плати. Понял?

Тут уже Алай не выдержал, подошел к красному халату и начал:

— Знаю я вашего брата, что ты тут за сборщик такой. Грех обижать людей мирных. Получил по халату, сахар и без того весь забрали, чего же тебе! Ну и ступай своею дорогою, других таких же ищи, а то с одного барана семь шкур драть не приходится.

— Верно! — произнес красный халат, во весь рот осклабился и хлопнул по плечу смелого лауча. — Эй! сбирайся в дорогу! — крикнул он своей шайке. — А верблюдов двух все-таки заберите, потому они им теперь совсем лишние! — отдал он совершенно уже неожиданное распоряжение.

— Эка шельма ненасытная! — выругался Алай и тотчас же получил по затылку кожаными ножнами от шашки.

— Не трогай! — вцепился обеими руками мирза Кудлай за повод и турманом отлетел в сторону, и покатился по земле, разметав своим халатом остатки ночного костра.

Живо распорядились сборщики и погнали по дороге, оставив нашего купца с двумя только верблюдами и с разодранными, приведенными в совершенный беспорядок товарными тюками.

Солнце поднялось над горами. Ослепительно блистали вечные льды далекого кряжа. Туман рассеялся, и долго еще мог видеть Кудлай с своими лаучами удаляющуюся шайку, в которой между лошадьми раскачивались и переваливались со стороны на сторону две большие бурые массы, подгоняемые усердными нагайками удиравших без оглядки «яу».



X. Мирза Кудлай покончил свою торговлю

Долго возились лаучи, пока уладили и привели все в порядок. Мало добра осталось у Кудлая, просто и везти не стоит; и решили назад в Наманган возвратиться, чтобы продать там остатки, продать верблюдов и покончить неудачно начатое торговое дело.

«Если продать все, — думал Кудлай, — выручить можно тысчонку коканов; заберу деньги, вернусь домой, другую торговлю затею. Лавку найму, кунганы заведу, самовар и чай-хане на русском базаре открою; пущу подешевле, покупатели ко мне повалят со всех сторон; у всех других перебью торговлю, а у себя еще открою. Прислуги наберу человек двадцать, не то что теперь — каких-нибудь трое оборвышей. Русские вот арак пить любят, я и арак продавать буду. Музыкантов найму, томаша каждую ночь будет, и все «тюра» будут ко мне съезжаться. Разбогатею живо, дом большой куплю в самом городе, у базара. Нет, лучше на большой улице, у самого губернаторского дома. Русскую повозку куплю, такую, что на четырех колесах ходит, и железные качалки внизу подстроены, и по их каменной дороге целый день ездить буду. Джигиты впереди, джигиты сзади, джигиты по бокам; все в красных халатах, и пушки медные с ними. Народ повалит смотреть, все ничком лягут, а я их в плети, а я их в плети… Го-го!.. Бац, бац, бац!..»

— Ты чего это? Ошалел на радостях? — окликнул его Алай.

— А? — опомнился размечтавшийся мирза Кудлай и сразу, словно в воду, окунулся в грустную действительность.

— А в Намангане все знают, все меня видели — как я теперь покажусь? Мимо караван-сарая муллы Саида идти придется! Засмеют! оплюют всего. О, Аллах, Аллах! целый турсук горя и бед вылил ты на мою несчастную голову. Поворачивай верблюдов опять по прежней дороге — эй вы, люди! Не поеду я назад в Наманган. Там, за горами, я продам свой товар выгоднее… Ну, заворачивай.

— Ну? — поглядел Алай на Базаргу.

— Ну? — поглядел Базарга на Алая.

— Да нам-то что за дело! Как знает, так пускай и делает, а нам все равно! — решил за всех Чахлым.

И верблюдов завернули опять к горам, и опять поплелись по той же знакомой, кремнистой дороге, приведшей их на место злополучного ночлега.

Прошли мимо то проклятое место; к полудню еще к одним родникам поспели, отдохнули и тронулись дальше.

— Впереди народ! — оглянулся шедший в голове Алай.

— Так что же? — спросил мирза Кудлай, и душа у него ушла куда-то далеко-далеко, почти что в самые концы его острых каблуков, упершихся в косматую верблюжью шею.

— Красный шайтан опять с ними! — сказал Алай.

— Ну, так не тронут! — заметил Базарга.

— Эти больше не тронут! — согласился Чахлым.

— Не тронут! — машинально повторил за ними мирза Кудлай.

— Аллах благословил путь ваш, — приветствовал своих знакомых красный халат, подъезжая к каравану. — Вот вы и до второго зякета благополучно доехали… с каким товаром?

— Знаешь ведь! — угрюмо произнес Алай.

— Знаю, да это так, для порядку, спрашивается! — усмехнулся халат.

— Взял с нас, пропускай!

— Так вот, сейчас; разве без зякету торговать можно?

— Дьявол ты эдакий, ведь взял уже на ключах с нас, за что же теперь трогать? эдак, кроме тебя, еще много охотников до зякету найдется!

— Кроме меня нету! я здесь по всем горам первый сборщик!

— Яу ты, простой яу, больше ничего! Кола тебе мало за твои сборы!

— Гляжу я на тебя, — пристально посмотрел на Алая красный халат, — и дивлюсь только: борода с проседью, а совсем дурак! Сколько нас, гляди! а сколько вас? Что же ты артачишься? Видишь, сам хозяин умнее тебя: сидит, знай, молча, и глазами хлопает. Эй, мирза, слезай скорее, что ли!

— И впрямь дурак я! — согласился совершенно спокойно Алай и сел на ближайший камень.

_________

Только одного верблюда оставили сборщики мирзе Кудлаю и его людям; все разобрали до последней нитки, сняли даже чалму его необъятную и его халат полосатый.

— Что же, хозяин, как же теперь? — подперся в бок Алай.

Молчал богатый купец, уперся в землю, и по бороде его что-то заструилось и капнуло на камень.

— Как же мы теперь? Нас трое, нанял ты нас, денег нам еще не платил и платить не будешь, потому их нет; с чем же мы теперь останемся? Ну, говори. Стой, стой, стой! куда вы, черти?

Смотрит Алай, а Базарга с Чахлымом вдвоем на остальном верблюде дуют себе назад по наманганской дороге. Они сразу порешили, что делать. Не стали, как Алай, хозяина спрашивать.

— Нет уж, этого не будет! — решил Алай. — Делиться верблюдом, так уж всем трем, не на две только части.

И, ничего не сказав хозяину на прощанье, пустился лауча бегом догонять своих товарищей.

Один-одинешенек остался на камне мирза Кудлай-бай, купец богатый, и не утирал даже слез своих, щекотавших у него под носом, пробиравшихся по бороде и с тихим звуком падавших на кремнистую дорогу.

_________

Вплоть до самой ночи сидел так мирза Кудлай. Вот стемнело кругом. Холодно стало без чалмы и халата. Продрог купец. Чу! прислушивается.

— Хи-хи-хи! — тихо смеется кто-то справа.

— Хи-хи-хи! — так же тихо и зло подсмеивается слева.

Поднял голову Кудлай, поглядел — и сразу пожелтел весь от ужаса. Зубы у него застучали, ноги подкашиваться начали, морозом насквозь всего прохватило.

Справа сидит на карточках Сары-Таук, слева Кизыл-Псяк; одной рукою на горла свои перерезанные показывают, другою кулаком ему грозятся, и оба длинные-предлинные языки высовывают.

Вскочил на ноги несчастный шакал, дико на все горы вскрикнул — и понесся этот нечеловеческий вопль по ущельям, будя заснувших там орлов, поднимая на ноги встревоженных необычайным звуком горных баранов.

Tags: .Кокандское ханство, 1851-1875, русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments