rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

Поездка в Ахал-Теке (4/4)

А. В. Квитка. Поездка в Ахал-Теке. 1880—1881 // Русский вестник, 1883, № 5, 6.

Часть 1. Часть 2. Часть 3.

Я отправился к коменданту. Сидевшие у него саперы предложили поместить меня в своей юламейке; я с радостью согласился и тотчас приступил к переодеванию, чтоб явиться к генералу Скобелеву. Несмотря на долгое пребывание в куржумах, болтавшихся за моим седлом и подвергавшихся всем случайностям продолжительного странствования, новый мундир, сапоги, офицерские вещи, белье и даже крахмаленная рубашка оказались без одной складки: так искусно все было уложено.

Дождь не переставал лить. Переступая и перепрыгивая через лужи жидкой грязи, я добрел до ряда юламеек, в которых обретался штаб генерала Скобелева; насупротив, за глиняною стеной стояла одинокая кибитка, покрытая сверху ковром; у входа часовые, щеголевато одетые, несмотря на дождь. Тут же ожидают приказаний осетин из конвоя генерала Скобелева и камердинер в ливрейной фуражке с широким галунным околышем. Значок в чахле воткнут у входа в кибитку. Это жилище командующего войсками.

Ординарец, маленький артиллерийский подпоручик, с лядункой и шашкой поверх пальто, беспрестанно забегает в кибитку с разными докладами; — он дежурный, я к нему и обратился. Мне ответили, что генерал еще не вставал и начнет принимать лишь по прочтении полученных недавно газет. Генералу Скобелеву, не досыпавшему ни одну ночь во время осады Геок-Тепе, позволительно понежиться немного после блестящего окончания кампании. В ожидании приема, я зашел в юламейку ординарцев. Наконец меня позвали. Михаил Дмитриевич сидел за письменным столом, в шведской куртке с нашитыми погонами. После первого приветствия, он обратился опять к бумаге, которую дописывал, а я воспользовался этим, чтоб оглядеть внутренность его помещения. Тендюк [верх кибитки, который открывается для света и пропуска дыма] был закрыт. Кибитка освещалась только свечами под абажурами. Поль и стены убраны туркменскими коврами; на большом письменном столе стояли подсвечники и массивные письменные принадлежности из бронзы, лежали русские и иностранные газеты, карты и кипа бумаг. Наконец генерал положил перо, поднял на меня глаза и спросил довольно жестко, с какою целью я приехал в отряд. Я сказал, что приехал с дальнего Запада исключительно для того, чтоб еще раз померяться со врагом, что, опоздав сравнительно на недалеком расстоянии от Геок-Тепе, я хотел все-таки посетить эту знаменитую крепость, осмотреть ход наших осадных работ и проследить на месте, по рассказам происшедшие там события, что, вместе с тем, я считал своим долгом явиться командующему войсками как начальнику края.

На вопрос, имею ли я какие-нибудь поручения из Главного штаба или Военного министерства, я отвечал, что прибыл как частное лицо, имея с собою только заграничный паспорт.

По-видимому, первое впечатление сменилось лучшим, и генерал, смягчив тон, перешел к расспросам о том, что говорят и пишут за границей про экспедицию. Это мне дало возможность затронуть потом несколько вопросов, очень меня интересовавших, относительно военных операций в Закаспийском крае. Михаил Дмитриевич отвечал охотно, увлекаясь все более и более при воспоминании о славных эпизодах этой героической кампании.

Генерал Скобелев любезно предложил мне провести несколько дней при отряде. Я благодарил, но передал, что, так как мой отпуск приходит к концу, то я вынужден отказаться от лестного для меня предложения. Пренебрегать же последствиями просрочки я решился бы только в том случае, если бы предвиделось продолжение военных действий или если бы генералу угодно было приказать мне остаться. На этом разговор прекратился.

Я был страшно голоден, купить нигде ничего нельзя, просить мне не хотелось; я ожидал, что кто-нибудь из моих новых знакомых предложит мне обедать. Штаб, несмотря на сравнительное обилие припасов, не выказал, однако, гостеприимства. Это, впрочем, отличительная черта всех штабных: где голодный строевой офицер делит с гостем последнюю чашку чая, последний сухарь, штабные забывают предложить не только постороннему, но даже и бывшему товарищу то, что в походе нужнее всего — приют и чего-нибудь поесть. Часто приходилось мне испытать это в прошлую турецкую кампанию; исключения редки. Я побрел назад к саперам. Они накормили меня и предложили место в тесной юламейке.

Прошла ночь; дождь лил беспрерывно; кибитки и юламейки стояли в сплошной луже. Тоска невыносимая, никаких надежд на движение вперед. Несмотря на радушие любезных саперов, я чувствовал, что их стесняю. Все это вместе взятое влекло меня назад в благоустроенный край.

Я пошел откланяться командующему войсками, но после продолжительного разговора генерал предложил мне остаться до завтра, чтобы вместе ехать до Бами, куда его вызывал только что прибывший и заболевший начальник штаба Кавказских войск для переговоров о дальнейших действиях отряда, подчиненного наместнику Кавказскому. Отказаться было невозможно.

Михаил Дмитриевич обворожителен. Разговор его испещрен самыми неожиданными выводами; в нем проглядывает замечательная наблюдательность, соединенная с верностью оценки людей и явлений жизни. Военный из разговора со Скобелевым выносил всегда поучительные указания на встречающиеся в бою разнообразные случайности. Несмотря на многотрудные занятия, сопряженные с постом командующего действующими войсками, генерал Скобелев находил возможность следить за ходом событий как в России, так и в западных державах. В Асхабаде он был так же хорошо извещен о всем, что делается в политическом мире, как если бы находился в одной из первоклассных столиц. Он считал, что не в далеком будущем неминуема война с Австрией; для того же, чтоб обратить все свои силы на Запад, нужно покончить с настоящим положением дел на Востоке, где Англия стремится изгнать нас из-за Каспия, находя опасным наше приближение к ее владениям в Индии. Этого можно достигнуть только занятием Герата, которое обеспечивало бы за нами все вновь приобретенные и прежние владения в Средней Азии. Целью экспедиции был, очевидно, Герат; но хотя уже израсходовано четырнадцать миллионов для достижения этой цели, потребно будет еще вдвое более.

В Асхабад являлись депутации от салоров и сарыков, желавших принять подданство России и при ее поддержке снова занять Мерв, из которого они были вытеснены текинцами. Они теперь населяют местность около Герата.

Тыкма-сердар, главнокомандующий текинцев или, как он сам себя величает, проводник всех аламанов [аламаны — разбойники], явился с повинною. Генерал Скобелев сказал ему, что, ввиду его чистосердечного раскаяния и обещания преданности, он будет просить Государя о помиловании. Текинцы являются толпами, сдают орудие, и затем особо назначенная комиссия отводит им для поселения прежние их участки. Однако Асхабад, где всего семь батальонов и пять казачьих сотен, укрепляется: на запад от калы, в сторону Мерва, построено два люнета.

Если Скобелев достиг полного умиротворения края, то это только тою кровавою баней [собственное выражение г. Скобелева], которую он задал текинцам 12 января. При мне жандармский офицер докладывал, что в Геок-Тепе и вне крепости схоронено шесть тысяч тел и осталось еще столько же.

Сотни верблюжьих трупов указывают, как маяки, путь следования транспортов. Я спросил Михаила Дмитриевича, не оттого ли так много пало верблюдов, что требовали от них непосильной работы; на это он возразил, что верблюды, приведенные из Оренбурга и купленные в казну, несли по шести пудов груза и пропадали относительно в таком же количестве, как и верблюды Громова, которые несли по восемнадцати пудов. Итак, если бы верблюдов более форсировали, то могло быть доставлено втрое больше грузу при одинаковой потере в верблюдах: запас артиллерийских и других припасов был доставлен на три месяца, при громовской же системе имелось бы запасу на девять месяцев.

IV.

27 января, узнав, что Михаил Дмитриевич отложил поездку в Бами на неопределенное время, я решил ехать назад, не дожидаясь довольно позднего часа приема, так как мне нужно было к вечеру поспеть в Денгли-Тепе, а если можно — и в Самурское. Я объяснил адъютанту для передачи генералу Скобелеву причину моего раннего выезда и просил извинения, что лично не мог откланяться. Распростился с ординарцами и моими любезными хозяевами-саперами и в 11 часов утра выехал в обратный путь.

Дорога убийственная; проезд по углубленным улицам кишлаков, в размокшей глине, а иногда и по брюхо в воде, чрезвычайно затруднителен; лошадь вязнет или разъезжается ногами по липкому, скользкому грунту. Желая скоротать путь, я свернул влево от дороги и попал в какой-то кишлак, совершенно затопленный водой, из которого насилу выбрался. В нем я заметил много жителей, складывавших свой скарб на арбы; у мужчин за спинами были мультуки (фитильные ружья). Они провожали меня не очень дружелюбными взорами.

В половине шестого я был уже в Денгли-Тепе, проехав все время ходой и рысью. Предполагая на следующий день ехать назад в Россию, я хотел воспользоваться последним часом света, чтоб осмотреть крепость, которая нам стоила таких громадных жертв.

Комендант Денгли-Тепе Верещагин, брат знаменитого художника, передал мне, что граф Орлов-Денисов умер в тот день утром от заражения крови. Сравнительно легкая рана не привела бы к такому печальному исходу, если бы пуля, найденная прибывшим одновременно со мною в Самурск молодым хирургом, была извлечена в первые дни после ранения. У князя Голицына тоже оказалась пуля и расщепление кости руки. Может быть, и он не вернулся бы на родину, если бы не прибыл вовремя хирург, вытребованный графиней Милютиной. Жалко мне было старого товарища, погибшего вдали от родных и близких. Тяжелы были его последние минуты; много горьких дум он передумал, много выстрадал!

Верещагин, с которым я впервые познакомился в Букуреште, в Бранкованском госпитале, где мы лежали, раненые оба в памятный день 30 августа, предложил руководить меня в подробном осмотре крепости. Мы прошли сперва на место взрыва; из-за осыпавшейся земли и камня торчали головы, руки, ноги убитых или засыпанных при взрыве храбрых защитников. Между ними было много женщин; особенно памятна мне одна голова с распущенными волосами; внезапная смерть не успела изменить выражение отваги на красивом лице.



Н. Н. Каразин (с наброска поручика Петникова). Холм Денгли-Тепе,
после занятия его русскими войсками. 1881


Взглянув сверху стены на аппроши, я не мог понять, как в них укрывались производившие сапные работы: аппроши так близки от стены, что с гребня видна их внутренность. Осмотрели мы и артиллерийскую брешь, которую штурмовал полковник Козелков в то время, когда полковник Куропаткин бросился во главе своей колонны на место взрыва, а полковник Гайдаров штурмовал северо-восточный исходящий угол крепости. Велика заслуга минеров, которые так искусно подвели мину под стену крепости и взрывом навели панику на ее защитников. Неизвестно, каков был бы результат штурма, если бы взрыв не удался. Генерал Скобелев не был уверен в непременном и полном успехе боя. Он рассчитывал в первый день овладеть только северным фасом и громить артиллерией кибитки, многие из коих, засыпанные песком, составляли как бы траверзы. Кавалерия оставалась в резерве, а не на пути отступления неприятеля, как это было у Ломакина, когда князь Долгорукий повел на штурм свой авангард, не подготовив успех артиллерийским огнем. Когда донесли генералу Скобелеву, что текинцы толпами хлынули из южных ворот и бегут по направлению другой калы, стоявшей невдалеке, он сам перевел туда артиллерию и бросил кавалерию в атаку. На ее долю выпало довершить поражение, изрубив тысячи текинцев.

Длина крепости так велика, что часовой, стоящий на противоположной стене, едва заметен. Около кибитки коменданта стояла пушка, привязанная толстыми веревками к большой колоде. Это единственное орудие, бывшее у текинцев; на нем имелось клеймо Ост-Индской компании. Стреляли текинцы из этой пушки каменными ядрами. Рассказывают, что как-то раз такое ядро попало в Великокняжескую калу, оттуда рикошетировало в бок к Охотничьей кале и вторым рикошетом полетело обратно в Денгли-Тепе. Наши солдатики, глядя на этот редкий случай, говорили: «Ишь ловкий какой, норовит нашего брата помять, а потом и ядро воротить; верно, дороги у них эти снаряды».

В стоявшей рядом кибитке свалены были мультуки и клынчи из плохого железа, но хорошо отточенные. Отбитые у нас, при вылазках, берданки были переделаны текинцами на азиатский манер, то есть украшены серебром, а приклады обструганы и округлены. Женщины были большею частию вооружены привязанными к древкам ножницами для стрижки овец. Верещагин мне предложил выбрать мультук и клынч; я долго рылся, но не нашел ни одного порядочного клинка, а их тут было несколько сотен.

Было совсем темно, когда я подъезжал к Самурскому. Я насвистывал казачьи песни, чтобы часовой или секрет не подстрелил меня, приняв за текинца. Но вот раздался обычный оклик, я ответил: «Казак» и въехал в укрепление. В нашей юламейке С. и один казацкий офицер пересматривали и приводили в порядок бумаги и оставшиеся по смерти Орлова вещи. Тр. уехал в Денгли-Тепе, чтобы достать жестяных патронных коробок, из которых думали сколотить покрышку для гроба. Чтобы поспеть в срок из отпуска, мне следовало попасть на пароход, отходящий 6 февраля из Красноводска. Мешкать было нечего; я на другой день простился с телом покойного Орлова, пожелал скорого выздоровления князю Голицыну и выехал из Самурского. С. и Тр. остались для отдания последнего долга телу графа Орлова-Денисова.

Взошла луна; при ее неясном свете я часто принимал отдельные деревья и глыбы камня за мечеть Дуруна. Наконец показалось ясное очертание белой постройки; я подъехал ближе и увидел калу, которой не встречал прежде: значит, заблудился. Кругом безмолвие, ни души. Мне казалось, что я так давно еду, что мог бы быть уже в Дуруне. Оставалось только прибегнуть к смышлености моего коня: я бросил поводья. Хотя мне и казалось, что лошадь совсем не туда идет, куда нужно, я не сопротивлялся, так как знал, что во всяком случае она привезет меня к жилью. Проехал я около часу и стал подумывать, не заночевать ли тут, стреножив коня, но вдруг мелькнул впереди огонек, за ним другой, третий, и минут через десять я въехал в Дурун, где комендант накормил меня и отдал в мое распоряжение свободную юламейку.

На следующий день, довольно рано, я прибыл в Арчман. День был очень жаркий, а ночью горячею струей задул ветер с гор.

30 января я въехал в Бами триумфальными воротами, приготовленными для встречи генерала Скобелева. На транспаранте, украшенном венками и флюгерами, написано было: «Ура! победителю Ахал-Теке, ура!».

Жара стояла летняя; я ехал в одной рубашке, второчив мундир и пальто к седлу.

Когда я явился к коменданту в Бами, он мне объявил, что им только что получено от генерала Скобелева предписание задержать меня до его прибытия. С безропотностью фаталиста я покорился судьбе. Я нашел здесь товарища по Пажескому корпусу подполковника Кузьмина-Караваева, только что вернувшегося из миссии в Персию. Мы поселились вместе в предложенной нам комендантом юламейке. Вещи наши, переданные в Балла-Ишеме юнкеру Безобразову, прибыли благополучно в Бами. Я выбрал что было нужно, а лишнее раздал оренбургским казакам. Прибывший ординарец генерала Скобелева сообщил, что генерал меня оставляет в отряде, а потому и велел задержать.

Вечером налетевший внезапно шквал опрокинул несколько юламеек, несмотря на тяжелые камни, подвешенные к тендюкам. Свою юламейку я отстоял, придерживая с наветренной стороны веревкой.

Генерала Скобелева ожидали в тот день, но он не прибыл. Ординарец хорунжий Д. очень печалился, что приготовленный для генерала и его свиты ужин пропадет даром. Мы выручили его из беды, предложив съесть ужин, что и было исполнено.

На другой день я был приглашен обедать к уполномоченному Красного Креста князю Шаховскому. Симпатичный вообще, он мне сделался еще милее, когда я узнал, что он распушил одного из представителей военно-врачебной части за вмешательство в дела и распоряжения Красного Креста, который один работал впереди, имел хороших врачей и средства, тогда как военно-врачебная часть при отряде была в печальном состоянии. Кибитка князя Шаховского убрана была коврами и тахтами, несколько тигровых шкур лежали на земле. Обстановка сравнительно роскошная, да и место, в котором помещалась кибитка, было как бы terrain réservé: двор с десятком деревьев, огороженный стеной; арык протекает посредине, образуя в одном месте прудок, в котором можно купаться. Кибитку-спальню и приемную соединяет с кибиткой-столовой крытый камышом ход.

Вечером мы любовались чудною картиной грозы в горах: черные тучи, беспрестанно освещаемые пересекающимися молниями, спускались в долины, поднимались, пресмыкаясь по гребням гор, и охватывали вершины, чтоб опять спускаться в глубокие ущелья и разостлаться по их разветвлениям. Во время грозы играла музыка Ставропольского полка; особенный эффект производил марш, под звуки которого наши доблестные войска шли на штурм Геок-Тепе. Отдаленные раскаты грома помогали воображению вызвать впечатление боя. При штурме музыканты, добежав не без потерь до крепости, остановились и, прижимаясь к стене в мертвом пространстве, продолжали усердно играть. Говорят, что музыка, во время осады и штурма, много содействовала поддержанию духа в войсках.

На горизонте показалось движение колонны. Думали, что это генерал Скобелев. Орудия передовой батареи дали три сигнальные выстрела для предупреждения гарнизона. Все выбежали к триумфальным воротам, выстроились, но тревога оказалась ложною: то был транспорт раненых из Арчмана. И мы опять съели ужин, приготовленный для генерала Скобелева заботливым ординарцем.

3 февраля заполдень прискакали джигиты с известием, что генерал Скобелев едет. Войска, с офицерами при своих частях, построились шпалерами впереди триумфальных ворот; музыка стала на правом фланге. Грянули пушечные выстрелы, и чрез несколько минут поднялись из-за пригорка генерал со свитой и конвоем осетин. Большой значок развевался впереди развернутой части. У батареи генерал Скобелев слез с лошади, принял хлеб-соль армян-маркитантов и торговцев, следовавших за отрядом; поздоровавшись с людьми и офицерами, он прошел к генералу Павлову, который встретил его у своей кибитки.

Ежедневно собираются в нашей юламейке ординарцы, устраиваются хоры; запевало у нас приезжий московский адъютант, особенно мастерски подражающий цыганам. «Английский клуб» (так назван наш кружок) раз удостоил посещения Михаил Дмитриевич. В веселой, дружеской компании я ожидаю терпеливо, какое генералу Скобелеву угодно будет дать мне назначение. 4го приезжают С. и Тр. и останавливаются у Безобразова; они удивлены, застав меня еще в Бами.

Здесь я познакомился с индийским принцем Рамчардером, присланным в отряд нашим Военным министерством, от которого он получал содержание. Он изъездил всю Европу и Азию, предлагая разным правительствам свои услуги, и таким образом, обладая удивительною памятью и способностью изучать языки, он усвоил все азиатские наречия, говорил по-арабски и на семи европейских языках. Он много читал и в особенности хорошо знаком с историей и потребностями своей родины. Рамчардер, сын влиятельного магараджи, считает себя одним из претендентов на индийский престол. Сбыточны ли мечты Рамчардера, я не знаю, но несомненно, что знанием местности и языков всех азиатских племен он может принести отряду немало пользы; однако генерал Скобелев почему-то далее Бами его не пускает.

Михаил Дмитриевич потребовал меня к себе 5го числа и сказал, что желал меня взять к себе в распоряжение, так как считал экспедицию еще не оконченною, но только что полученная телеграмма из Петербурга извещала его, что далее занятых нами конечных пунктов мы идти не должны, а командование войсками и управление краем примет генерал Рёрберг. Мне более ничего не оставалось делать в Закаспийском крае, и я просил у Михаила Дмитриевича разрешения выехать завтра обратно в Россию. Он мне дал слово, что в случае войны вытребует меня в часть, которою будет командовать.

Тр. и С. выезжают со мною в один день, но мы идем разными дорогами: они возвращаются степью по старому пути, а сворачиваю в горы на Атрекскую линию, по которой хотел пройти до Хаджан-Калы, а оттуда выехать опять на Михайловскую дорогу у Кизил-Арвата. Я не хотел расстаться с Закаспийским краем, не побывав в гористой его части, куда манили меня еще невиданные фауна и флора. Двух купленных мною в Геок-Тепе тазов [среднеазиатские борзые собаки] я поручаю Ужахову, который следует с моими товарищами; ишак и общие вещи идут с ними также; у меня на седле только мои куржумы и бурка.

Я подымаюсь на живописный Бендесенский перевал. Извилистая дорога то идет ущельем, то карабкается по крутому скату скалы, то спускается в зеленые долины, пересекаемые горными ручьями, то опять поднимается в гору. Кое-где попадаются приземистые темно-зеленые деревья, редкие кусты боярышника. По утесам бегают десятками горные курочки; они подпускают человека шагов на тридцать и даже ближе, потом с пронзительным криком поднимаются и перелетают на соседний камень. Я дал по ним несколько выстрелов из магазинки, но убил только одну. Когда я выезжал из Бами, мне говорили, что в горах бродят небольшие шайки текинцев, с которыми одинокому путешественнику лучше не встречаться. Впереди, за одним из изгибов дороги, мелькнули всадники; я скоро нагнал их, но это были казаки, а не текинцы. С вершины перевала открывается чудная картина на пройденную горную дорогу и лески, простирающиеся вдаль верст на тридцать. По ту сторону, кругозор не так обширен: волнистые горы скрывают горизонт.



Н. Н. Каразин (с наброска Спиридонова и Гринева).
Бендессен (гора, на которой убит доктор Студитский). 1880


В Бендесене, комендант был очень удивлен, что я еду один, и не решался отпустить меня далее без конвоя. Пока меня подчивали чаем, конвойные казаки седлали лошадей и снаряжались, но я не дождался их и выехал вперед. Моросивший с утра дождь перешел в ливень. Стало совсем темно, и едва можно было различать дорогу. Я уже отъехал верст восемнадцать, когда послышался топот лошадей и подъехали догонявшие меня казаки. Мы заполночь пришли в Хаджан-Калу. В такую темь я никогда бы не нашел укрепления без проводника. Комендант Хаджан-Калы, капитан Дагестанского полка Зиневич, принял меня и угостил по-кавказски.



Н. Н. Каразин (с наброска Спиридонова и Гринева).
Развалины текинской крепости Ходжак-Кала. 1880


Утром рано я выезжаю, с шестью казаками, по дороге в Кизил-Арват. Мы идем полями, изрытыми кабанами, вдоль речки, поросшей густым кустарником и камышом. Два казака, ехавшие в авангарде, скоро взбудили кабана и бросились за ним. Увидя травлю, я поскакал наперерез. Вот-вот настигаю; я выхватил револьвер из чушки и, когда было уже близко, нагнулся, чтобы выстрелить в упор, но в это мгновение моя лошадь попала передними ногами в разрыхленную кабанами землю и перекувырнулась через голову. Я поднялся с земли со страшною болью в груди и в нижней челюсти и побежал за кабаном, отплевываясь беспрестанно от натекавшей во рту крови. Зачем я бежал, и сам не знаю; но охотники меня поймут. Оба казака, преследовавшие зверя, подверглись моей участи, а виновник этого salto mortale скрылся невредим в непроницаемой заросли. Один из упавших казаков так сильно расшиб ногу, что пришлось вернуть его обратно в Хаджан-Калу. Кровь душила меня, я подошел к речке и продолжительными полосканиями успокоил кровотечение. Тут взлетело несколько фазанов, но стрелять их влет из магазинки или револьвера было бесполезно.

Немного далее мы наткнулись на стадо в двенадцать кабанов. Казаки их погнали, а я поскакал напрямик к концу оврага, из которого им следовало дебутировать, но мой маневр не удался: кабаны были сбиты со своей дороги другим стадом, поднятым из соседней балки. Раздалась частая перестрелка; один кабан был ранен, но казакам настигнуть его не удалось. Дальше нам попадались еще несколько выводков кабанов; они скрывались в балки при нашем появлении. Стали взбираться на перевал. Горные курочки бежали стайками впереди нас, испуская свой неприятно режущий ухо крик. С дробовиком тут можно легко убить пар пятьдесят в день. Когда мы спустились в долину, по ту сторону перевала, шагах в двухстах заколыхалась высокая трава и затем вынеслось на поляну стадо штук в сорок джайранов; они мчались как птицы и скоро скрылись в ущелье. Картина была до того восхитительная, что я долго не мог придти в себя и слишком поздно вспомнил, что пока они перебегали через поляну, из винтовки можно было выхватить одну или две. Вот где раздолье охотнику; из зверей здесь водятся медведи, тигры, барсы, волки, лисицы, кабаны, дикообразы, туры, каменные бараны, джайраны, а в лесках быстроногая сайга и кулан. Из птиц: фазаны, куропатки, горные курочки, дрофы, стрепета и много других пород пернатых — водяных, горных и степных.

Дорога из гор в Кизил-Арватскую долину проходит узким ущельем, как бы коридором, высеченным в скале. По полированным как мрамор плитам течет холодною прозрачною струей горный ключ. Он прорывается в расщелине гигантского красного камня и падает каскадом в песчаный бассейн, окаймленный изумрудного цвета травкой. Нельзя миновать это место, не залюбовавшись им. Этот тихий, приветливый уголок после дикого, сурового, скалистого ущелья так и манит на привал. Тут же в углублениях скалы поселились дикие голуби и немало содействуют общему мирному впечатлению.

Недалеко от Кизил-Арвата мы увидели стадо дроф; я сделал по ним выстрел, поставив прицел на триста шагов, но пуля немного не долетела.



Н. Н. Каразин (с наброска поручика Петникова).
Кизил-Арват. 1881


Коменданта я просил приютить меня куда-нибудь на ночь, в кибитку или палатку, так как дождь пошел довольно сильный и задул порывистый, северный ветер; но комендант мне сказал, что у него все занято и никуда он поместить меня не может. Так как у меня предписания для следования не было, то я не мог достать ничего ни для себя, ни для лошади. После сорокапятиверстного перехода от Хаджан-Калы, мне предстояло еще семьдесят пять верст до Казанджика, а пройти такое расстояние не кормя лошади — трудно. Долго искал я у казаков и джигитов ячменя или сена, и наконец выпросил сноп сена, фунтов в шесть, за который заплатил два рубля. Одного джигита я договорил ехать со мною до Казанджика и взять часть вьюка, чтоб облегчить немного коня; порядком досталось ему за эти два дня, а впереди предстояли переходы еще труднее.

Доев остатки чурека и корку сыру, неожиданно найденную в куржумах, я прилег отдохнуть возле казаков, на мокрой земле. Ветер и дождь пронизывают до костей; заломала лихорадка; от холода и голода не могу заснуть. Долго я маялся, наконец долее выдерживать не мог, оседлал голодного коня и пошел будить киргиза-проводника. Насилу я растолкал его; он долго не решался седлать своего аргамака, отговариваясь, что еще темно и цепь нас не пропустит; на моих часах было два. Джигит пуще всего боялся, чтобы нас не подстрелили из секрета: накануне человек пятнадцать текинцев подползли к нашему посту с тем, чтобы снять его, но часовой увидал их вовремя и выстрелил; по тревоге сбежались люди соседних постов, но неприятель уже успел скрыться. Тогда были отправлены разъезды джигитов крутом лагеря, так как предполагали, что нападение произведено высланными от значительного отряда людьми; притом это могло быть только демонстрацией, а решительного нападения можно было ожидать отовсюду. Три киргиза, возвращаясь из поиска, подъехали к нашему посту; часовой окликнул их, но джигиты, вероятно, не понимая, чего от них требовали, продолжали свой путь не отвечая. Подчасок и остальные люди поста примкнули к часовому и дали по ним залп; один упал, а двое ускакали назад. На другой день узнали, что убитый наповал, пулей в лоб, был служивший при отряде джигит. Вот это совсем еще свежее событие и побуждало моего джигита дожидаться света. Но я ему объяснил, что если мы направимся прямо к первому посту, то нас пропустят, а затем уже опасности от русской пули не будет. Мы выехали и благополучно пробрались сквозь цепь.

Холодный резкий ветер дует в лоб и проникает всюду; от лихорадки я так ослабел, что еле держусь в седле; ко сну так и клонит. Мне вдруг пришло в голову, что кроме лишений и тяжелой трудовой жизни я ничего не нашел в этой экспедиции, в которую рвался всею силой души. И зачем, думалось мне, я бросил все удобства жизни, в кругу близких и симпатичных людей, зачем веду вот уже скоро два месяца эту беспокойную, кочевую жизнь, голодая, не досыпая ночей, просушивая днем на своем теле вымокшее за ночь платье? Все это ненасытная страсть к приключениям, жажда сильных ощущений, стремление к неизвестному, неиспытанному, которое гонит человека как Вечного жида все вперед и вперед…

На высоте Ушака, оставленного нами в стороне, джигит испуганно указал на горы. Я посмотрел в бинокль и увидел трех всадников, ехавших шагом в направлении к Казанджику. По сравнительному росту и мастям лошадей, я узнал в них моих товарищей; так и оказалось. Мы проехали вместе несколько верст, затем я их опередил, чтобы приготовить что-нибудь поесть в Казанджике. Мой джигит уверял, что там есть лавочка. Только в шесть часов вечера подъехал я к укреплению, истомленный лихорадкой, бессонною ночью, и с пустым желудком. Комендант дал мне палатку, но не догадался угостить чаем. В лавочке, кроме папирос, ничего не оказалось. Наконец я достал кусок баранины у подрядчика и присел около своей палатки к костру жарить шашлык. Я был так голоден, что поедал куски совсем еще сырого мяса. Когда подъехали товарищи, заварен был чай, который находился в общем вьюке. Первую чашку я проглотил с давно не испытанным наслаждением, протянул руку за другою и… проснулся на другой день, когда солнце уже было высоко.

Пока седлали и вьючили лошадей, я пошел вперед, чтобы промять немного затекшие от долгой езды ноги. Верстах в пяти меня нагнала легкая фура тройкой, принадлежащая Красному Кресту. Я спросил у возницы, не обгонял ли он трех всадников с лошадью и ишаком в поводу, но, не дождавшись ответа, убедился что он их видел: в фуре были сложены наши куржумы и весь вьюк; его договорили свезти вещи до Ахча-Куйме. Я примостился на козлы, и мы покатили полною рысью по гладким как паркет солончакам.

Перевал Ахча-Куйме принял уже совсем другой вид: насыпь железной дороги была окончена, конка ходила уже даpвно. На месте, где стояли юламейки прежней команды, были сколочены из досок лавки маркитантов. В ряду кибиток и юламеек расположились офицеры бывшего Айдинского гарнизона. Пришел конец трудовой жизни, и мы опять входим в обычную, знакомую колею. Вещи наши были сложены на конку, а ишака, так честно и добросовестно отслужившего службу, мы просили коменданта, капитана Барщевского, принять и жаловать. Полюбили мы нашего ишачка, и рады были отдать его в хорошие руки.

Ночью мы подъехали к конечному пункту укладки, нас приняли инженеры — строители дороги и разместили в вагонах. На другой день мы налегке доехали до Балла-Ишема, вьюки перевезены были на поезде. После продолжительных переходов на измученных голодных конях, навьюченных чрез силу, эти двадцать верст казались нам приятною прогулкой; лошади шли весело, чуя приближение к более спокойной жизни.

В Балла-Ишеме мне сказали, что полковник Б. нуждается в рабочих лошадях; я ему предложил купить наших четырех лошадей, доказавших неопровержимо свою силу и выносливость: мои спутники сделали в тридцать дней на лошадях, тяжело навьюченных, около 600 верст, мне же пришлось сделать в то же время около 820 верст, и ни одной спины не было сбито, ни одна лошадь не захромала. Это говорило довольно красноречиво за достоинства наших лошадей, но не убедило полковника Б.

Мы повезли лошадей в Михайловск, где князь Хилков купил их тотчас по засвидетельствовании ветеринаром, что лошади здоровы и вполне для службы годятся. Четырех лошадей мы продали за 275 руб. В Михайловске, в ожидании парохода, мы сходили в роскошную баню, построенную здешними инженерами. Холодная вода из залива нагревалась, по желанию, кипящею водой опреснителя. Купальня с проточною водой может быть также нагрета.

Старый знакомый, пароход «Бекетов», доставил нас в Красноводск, где пришлось десять дней ждать парохода, отходящего в Баку.

Несмотря на радушие Макаровых, несмотря на довольно оживленные танцовальные вечера в Военном собрании, скучно было сидеть так долго без дела.

В ясный жаркий день, по тихому как пруд морю, мы переплыли Каспий. В Баку я распростился со своими товарищами: они поехали на Тифлис, а я с Ужаховым в ту же ночь сел на шкуну, идущую в Петровск.

Опять дождь, холод, качка, грязь. Вследствие противных ветров, эта пытка продолжалась четыре два. Ужахов сравнивал плавание на шкуне с ночлегом на Ушаке.

От Петровска до Владикавказа мы три дня и три ночи шлепали то по густой, то по жидкой грязи весенней распутицы, с обычными на кавказских дорогах задержками на станциях, несмотря на казенную подорожную и мою опытность в обращении со станционными смотрителями. Особенно стесняли нас на перекладной купленные мною в Геок-Тепе борзые собаки.

4 марта я был уже у себя в имении, а чрез три дня выехал к месту служения в Оренбург.

Tags: .Афганистан, .Закаспийская область, .Туркменская степь, 1876-1900, Асхабад/Полторацк/Ашхабад/Ашгабат, Ахча-Куйма, Бала-Ишем, Бами, Бендесен, Геок-Тепе/Гёкдепе, Герат, Егян-Батыр-Кала/Самурское, Казанджик/Берекет, Мерв/Мары, Михайловский пост/Михайловское, Ходжа-Кала/Ходжакала, внешняя политика, войны/Туркестанские походы, города/укрепления, история туркменистана (туркмении), личности, природа/флора и фауна/охота, туркмены
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments