rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Воспоминания невоенного человека об Ахал-Текинской экспедиции (1/2)

Н. Кончевский. Воспоминания невоенного человека об Ахал-Текинской экспедиции // Дело, 1881, № 7.

ОКОНЧАНИЕ

Нельзя не сознаться, что современная цивилизация выделывает иногда удивительные «кунштюки»…

10-го августа прошлого года я дышал петербургскими «ароматами», 14-го я ехал на пароходе по Констанцкому озеру, — в течение 10-ти дней, т. е. до 24-го, я еще бродил по лесистым горам швейцарской Юры, вдыхал свежий горный воздух, любовался синевою вод Женевского озера и отдаленных отблесков величавого Монблана, — а через две недели уже был близь старого русла Амударьи и буквально тонул в волнах среднеазиатских сыпучих песков. Богатую швейцарскую растительность заменил сухой саксаул (единственное местное растение), а цепь живописных, полных жизни гор — пустынный и безлюдный хребет Больших Балханов.

Одним словом — я очутился на восточном берегу Каспийского моря, или, точнее, в Михайловском заливе, который представляет собою опорный пункт для экспедиции в Ахал-Текинский оазис и начальный пункт, от которого строится военная железная дорога дальше вглубь степи.

Уже подъезжая к берегу, я видел, что здесь происходит нечто негармонирующее с окружающей мертвенностью и безмолвием, и действительно — это был маленький клочок Европы, точно вырванный оттуда по чьему-нибудь капризу и целиком перенесенный на иную, совершенно чуждую ему почву. Пароходы, локомотивы, рутьеры, рельсовый путь, телеграфная линия, сложные механические приспособления для опреснения воды — все это казалось здесь таким странным, таким неподходящим.



Ахал-Текинская экспедиция. Устройство железной дороги.
Лагерь генерала Анненкова в Михайловском посту.
Рис. А. Бальдингера (с фотографии). 1881


Сойдя на берег, я очутился в так называемом «генеральском» лагере, т. е. перед рядом киргизских кибиток, из которых одну занимал генерал-лейтенант Анненков, инициатор и строитель Закаспийской железной дороги.

Тщетно я пытался определить, по наружному виду, жилище генерала: все кибитки были как одна; правда, немного погодя, осматривая внутренность кибиток, я остановился на одной из них, так как она отличалась некоторой роскошью, а именно имела деревянный пол, но хозяином ее оказался главный инженер, а не генерал.

Мне предстояло прожить здесь около двух месяцев, поэтому я начал расспрашивать офицеров о здешнем житье-бытье.

— Да ничего, — отвечали мне, — только генерал не дает покоя: встанет часов в 5, да и подымает всех.

Действительно, я вскоре убедился, что генерал «не давал покоя», но вместе с тем я убедился, что едва ли можно было выбрать более энергичного исполнителя проектированной дороги: целая масса самых разнообразных и совершенно не имеющих места в Центральной России препятствий требовала таких усилий, на которые не всякий способен. Не говоря уже о крайних затруднениях в техническом отношении, помехой являлся недостаток в рабочих, невозможность их добыть ни за какие деньги, опаздывание железнодорожных грузов, то вследствие недостаточности морских перевозочных средств, то вследствие недостатка в крючниках и даже местах для выгрузки железнодорожных принадлежностей.

Но энергия все превозмогла, — теперь уже дорога выстроена от Михайловского залива на протяжении с лишком 120 верст, и далее пойдет через Казанджик и Узун-Су до Кизиль-Арвата, т. е. по направлению нашей военной дороги, на пространстве около 220 верст.

Мне приходилось иногда ездить по этой дороге еще во время постройки первого ее участка. Ничего, хорошо. Медленно пока ходит поезд и с небольшим количеством вагонов; но это неважно, так как нет надобности ни в скорости, ни в массе вагонов. Персияне-рабочие (или, как их называют здесь, персюки), преспокойно спрыгивают с платформ во время движения поезда; здесь это очень удобно, и единственная опасность — это вываляться в песке, а уж, как говорят юристы, «членовредительства» никакого не может быть — мягко очень. Конечно, подобные сальто-мортале не поощряются начальством, но так как они очевидно-безопасны, то и строгих мер против них не принимается.



Пробный поезд Закаспийской военной железной дороги.
Рис. Н. Н. Каразина (с наброска и фотографии). 1881


Курьезный народ эти персюки. Они, собственно говоря, лентяи и как работники довольно-таки плохи, но зато нет ничего легче, как возбудить их деятельность: стоит только кому-нибудь начать: «Алла-Магомэ-Али!» (это обычное воззвание их к пророку о помощи, когда нужно поналечь на работу) — и сейчас они принимаются за работу с величайшим напряжением, повторяя эти слова всей гурьбой. В особенности же они любят, когда их таким образом «поощряет» кто-нибудь из начальства.

Конечно, этот вид поощрения очень скучен для поощряющих и не особенно выгоден для поощряемых, но, во всяком случае, он очень оригинален и стоит несравненно выше всяких «поощрений» в виде нагайки или чего-нибудь подобного.

Нужно, впрочем, сказать, что здесь вообще с персюками обращаются весьма человечно, и я только раз видел, как один из офицеров железнодорожного батальона прибегнул к так называемому «верному средству». Случай этот очень характерен: шел поезд, назначенный для сбора оставленных близь дороги шпал, поэтому приходилось постоянно останавливаться и подбирать шпалы, для чего на поезде находилось десятка 3—4 персюков с их «старшим». Во время одной из таких остановок какой-то персюк, чтобы удобнее вытащить увязнувшую в песке шпалу, заложил под нее лопату и… сломал, — сломал казенную лопату!

— Дай ему затрещину! — закричал находившийся на паровозе поручик Ос—в, обращаясь к другому персюку и указывая на виновного.

Тот, очевидно, не понял, чего от него хотят, и прошел мимо.

В это время показался старший.

— Дай вот этому верблюду затрещину, — повторил поручик.

Старший не замедлил исполнить приказание.

— Еще раз дай!

Тот повторил.

— Еще раз!

И еще раз дал.

— Ну, довольно, — решил поручик, по-видимому, удовлетворенный и довольный тем, что «постоял за казну».

— Знаете, поручик, — обратился я к офицеру, — вы даете очень щекотливые поручения.

— Да что же — ведь не стоит из-за этого слезать с локомотива, — объяснил очень наивно поручик.

Я, признаюсь, совсем не ожидал такого объяснения.

Но еще большим для меня сюрпризом было, когда я увидел, что персюки, и даже сам потерпевший, громко смеялись и шутили по поводу происшедшего.

Вообще персюки довольны своим положением; и больше всего они довольны по той причине, что их работа здесь все-таки не может считаться трудною, по крайней мере, они сами не считают ее такою. Но это видно еще и из того, что они занимаются физическими упражнениями, совершенно не входящими в круг их обязанностей: здесь имеется некий капитан сербской службы, Аворов (которого, впрочем, никто не признает офицером), заведующий персюками, находящимися при постройке пристани. Так вот этот непризнанный воин, для большего убеждения в своих военных познаниях, вздумал обучать персюков строевой службе, предложил им это — и те с восторгом принялись за обучение. Поэтому, по вечерам, желающие могли вполне налюбоваться картиной, которую нужно самому видеть, чтобы оценить по достоинству.

В несравненно худшем положении, в часы развлечений, находятся русские рабочие, — тех нельзя было заинтересовать воинскими артикулами, да притом среди офицеров и не находилось другого, подобного Аворову, чудака, — оставались песни да «вино зеленое» (персюки не пьют вина). Правда, русский человек любит песни, но ему необходима при этом, для большего воодушевления, — чарочка-другая винца; а насчет этого плохо было: продажа вина была строго запрещена, — и если иногда вино и появлялось в виде контрабанды, то в весьма небольшом количестве, и притом предлагалось по недоступной почти цене. Что же делать? Как убить время? Показались было карты, но против игры рабочих в карты были употреблены самые энергические меры. Оставалось спать, спать и спать, — это занятие, конечно, по натуре русскому человеку, — и действительно, в этом отношении он едва ли уступит какой-либо нации. Я припоминаю из моей поездки по Каспийскому морю такой эпизод: на палубе парохода «Цесаревич», почти у самого входа в каюты 1-го класса — растянулись два здоровенных парня (как после оказалось, рязанцы). Спят они полдня, приподнялись, закусили, опять спят до вечера; ночью, вероятно, тоже спали, на другой день опять спят, — а между тем на палубе множество народа (преимущественно персиян и армян) — шум, говор, беготня; — наши богатыри заинтересовали публику, так что, когда на другой день к вечеру они поднялись и, по-видимому, вознамерились немного пободрствовать, какой-то купец-армянин спросил их, как они могут так долго спать.

— Мы рассейские — мы спать люты, — отвечал на это один из достойных потомков Коловрата.

Мне очень понравилось это «люты».

Но дело в том, что не все россияне в одинаковой степени «спать люты», — поэтому рабочие Закаспийской железной дороги, число которых теперь доходит до 1.500 человек, заслуживают того, чтобы на них обратили внимание в этом отношении.

Говорят, будто генерал Анненков проектирует устройство народных чтений, с туманными картинами, наподобие чтений нашего Соляного Городка, что было бы весьма и весьма почтенным делом.

Что касается отношений между русскими рабочими и персюками, то в них не заметно ничего сколько-нибудь враждебного; впрочем, это и понятно: персюки такой добродушный народ, что трудно даже чувствовать к ним какую-нибудь вражду; вместе с тем это по преимуществу народ, если можно так выразиться, бедный до санкюлотства (в буквальной смысле) и смирный до робости.

Иногда даже, уж Бог знает в силу чего, русские сближаются с персюками, и этот факт представляет весьма много оригинального. Не говоря уже о том, что персюк и русский совершенно неподходящие друг к другу люди, — они еще и не понимают друг друга или понимают «пятое через десятое»; тем не менее, между ними иногда устанавливаются дружественные отношения и ведутся длиннейшие разговоры.

Мне пришлось нечаянно наблюдать со стороны подобную сцену, и странно при этом, что русский обыкновенно, в разговоре с персюками, считает своим долгом коверкать родной язык (вероятно, в видах большей его удобопонятности).

— Твой якши (хороший) человэка, — говорил русский мастеровой (под некоторым влиянием паров контрабандной водки), — и мой якши человэка, значит… (далее следуют нецензурные слова) ты должен меня почитать (?). Вот только твой дурак — водка не любит, — а ведь врешь: и водка якши. Это в законе вашем напрасно… ну да што говорить… твой знает, что «наш боров вашего Магомета… (нецензурное слово) двадцать четыре лета», — не знает? То-то! А все ты мне кунак, давай поцелуемся!

И целуются самым искренним образом.

Персюк, конечно, из всего сказанного ему русским понял только: якши, водка, человек, кунак, — но он внимательно слушает и добродушно улыбается. Он видит, что его собеседник относится к нему «сочувственно», и этого для него совершенно довольно; обыкновенно в таких разговорах активное участие принимает словоохотливый русский, а персюк отвечает или телодвижениями, или, самое большее, отрывочными словами.

________

— Тревога, тревога! — закричал как-то вечером, вбегая в кибитку, мой сожитель, поручик 7-го саперного батальона Квапишевский.

На человека невоенного такие слова как-то особенно действуют. Я выбежал из кибитки, — мне уж казалось, что текинцы врубились в лагерь. Действительно, вдали раздавалась дробь барабана, везде заметна была суета, пробежала мимо рота железнодорожного батальона, где-то вдали послышался конский топот…

Все спрашивали друг у друга: где, что, много ли? Но никто не мог дать удовлетворительного ответа, да притом и не до разговоров было, — все спешили вооружиться. Я, грешный, тоже захватил с собой револьвер Лефоше (которым, кстати сказать, курицу убить и то впору), чуть ли не целую сотню патронов, прицепил шашку — и думаю: «Дорого же я продам свою жизнь».

Мало-помалу выяснилось, что войска направились к северному пикету, где раздался перед тем выстрел, который и послужил сигналом к тревоге.

Несколько минут мы пробыли в неизвестности.

Но вот послышалась вдали солдатская песня…

— А, значит, все это пустяки, ложная тревога! — заговорили все, и сейчас же каждый начал уверять, что он и раньше предполагал, что это ложная тревога, а между тем, на самом-то деле, раньше все были уверены, что тревога имеет основание. И действительно, она была вероятна, потому что всего несколько дней тому назад, под Красноводском, согласно телеграмме, полученной оттуда, было отбито текинцами у мирных туркмен несколько сот баранов; кроме того, начальник охотничьей команды есаул Церенжалов незадолго перед тем доносил рапортом из Таш-Арват [сад и колодцы, в больших Балханах, а также укрепление и казармы, построенные еще генералом Столетовым], что близь одного из окрестных колодцев открыта недавняя стоянка конной партии и «замечен конский кал, который направился на запад».

Но тем не менее эти основания оказались шаткими, так как «движение кала на запад» еще не значило, что текинцы теперь именно шныряют в этой местности, а отбитие баранов тоже оказалось весьма подозрительным. Действительно, бараны были отбиты, но только едва ли текинцами, — вернее всего, что такими же мирными туркменами и у самих себя.

На первых порах это может показаться странным, но в действительности подобный факт весьма возможен и вероятен. Дело в том, что прежде, когда бараны на самом деле угонялись текинцами, потерпевшим мирным туркменам выдавались пособия из сумм управления Закаспийского военного отдела, — вот хитрые азиаты и вздумали на этом построить аферу, — только на этот раз не имели успеха.

Итак, тревога оказалась ложною; но она все-таки произвела некоторое возбуждение: в этот день дольше обыкновенного не умолкал шум в лагере, дольше раздавались солдатские песни…

Кстати, о песнях. Когда войска возвращались, с песнями, от места мнимого появления текинцев, — слышу я вдруг что-то знакомое, родное… Прислушиваюсь — так и есть: малороссийская песня из Дорошенка и Сагайдачного; еще ближе — разбираю слова:

       По переду Дорошенко, (bis)
Веде свое вiйсько
Славне Чорноморське (Запорожоське)
Хорошенько,
Гей, хорошенько.

Проехали на конях певцы. Голоса сильные, звучные, акцент чисто малоросский. «Что за оказия?» — спрашиваю. Говорят, кубанские казаки, сегодня только прибывшие в Михайловский залив.

«А, вот оно что, — это, значит, славные потомки славных запорожцев». Завтра, думаю, непременно пойду к ним, а пока возвратимся к прерванному тревогой чаепитию.

Нужно сказать, что мы, т. е. я и мой сожитель, живем, по-здешнему, можно сказать, роскошно: у нас имеется самовар, стол, и есть даже два венских стула! Впрочем, это все плоды забот моего сожителя, поручика Квапишевского, который на этот счет замечательный дока. Чего только он не раздобудет, — даже умудрился где-то голубей достать и пустил их в лагерь «для оживления». Недаром же его называли не иначе как «барантачом» (собственно грабитель по-туркменски). Но он, конечно, не был грабителем в настоящем значении этого слова, — он был, так сказать, собирателем, — ему все нужно было: и гвоздь, и кусок кожи, и клочок войлока…

— Значит, вы, Александр Иванович, собираете все это? — говорят, бывало, ему.

— Пригодится здесь, сами же придете просить, — отвечает он всегда.

И действительно, если кому-нибудь что-нибудь нужно было, — сейчас к Александру Ивановичу.

Впрочем, это не существенная его черта; самое симпатичное в нем было — его обращение с солдатами-мастеровыми (он заведывал дорожными паровозами и бывшими при них мастерскими). Чуть ли не у каждого солдата других частей было заветной мечтой «попасть к поручику», который каким-то совершенно непонятным образом умел прекрасно устроить «своих солдатиков»; выхлопотал им, каким-то путем, жалованье несравненно высшее обычного солдатского жалованья, кроме того, везде, где только представлялась возможность, барантовал для них: то полушубки раздобудет раньше всех и самые лучшие, то фуфайки выпросит в складе Красного Креста, то носки теплые и т. д. и т. д.

На другой день, вечером, был у казаков и вволю наслушался пения. Одно неприятно, что они поют и великорусские, солдатские песни. Ужасно скверно, жанр совсем не подходящий для них. Но ничего не поделаешь — это необходимая уступка начальству.

Дело в том, что в последнее время в Кубанском войске завелось очень много офицеров не природных кубанцев (которые знают цену родным песням), а прикомандированных от разных частей войск, не исключая и гвардии, которые страшно «украйнофобствуют». Так, напр., в той сотне, которая стояла в Михайловском заливе, офицер говорил, что не признает иных воинских песен, как чисто салдафонских, — вроде:

       Стелет солдат епанчу…

Ну что вы поделаете с такими господами?!

Впрочем, кажется, в последнее время Кубанское войско решило больше не принимать в себе «прикомандированных». Это было бы очень желательно, конечно, не ради одних песен.


ОКОНЧАНИЕ

Tags: .Закаспийская область, 1876-1900, Михайловский пост/Михайловское, баранта/аламан/разбой, военные, войны/Туркестанские походы, города/укрепления, дело, железные дороги, история туркменистана (туркмении), казачество, кончевский н, одуряющие вещества, персы, русские, стройки века, трудовые мигранты, туркмены
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments