rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

В стране фонтанов и колпаков (2/5)

С. Н. Терпигорев. В стране фонтанов и колпаков // Сергей Атава (С. Н. Терпигорев). Дорожные очерки. — СПб., 1897.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5.

Баку. Гостиница «Европа»


II. Первые шаги и первые впечатления

Поражает в Баку, прежде всего, вид домов. Когда я, со ступенек вокзала, первый раз увидал город, мне показалось, что тут был пожар и еще не успели отстроиться: все дома без крыш, в нашем смысле, как привык наш глаз к этому: конечно, крыши есть, но они не видны, потому что плоские и даже несколько углублены внутрь стен. Потом, эти бесконечные каменные заборы — точно стены начатого и не достроенного еще здания. Камень — из кирпича в Баку нет, кажется, ни одного дома, — из которого здесь построены все дома, такого же точно цвета — грязно-желто-серого, как и пустынные окрестности Баку, и пыль, покрывающая здесь решительно все, начиная от вас самих, все на улице и все даже внутри запертой комнаты с запертыми окнами. Такой всюду проникающей, делающей почти невозможным дыхание пыли, кажется, нигде в мире нет. Вы чувствуете себя с утра до ночи покрытым этой пылью: ею связаны у вас руки, лицо, вы чувствуете ее на языке даже. Во время ветра, а он дует три дня в неделю уж обязательно, все извозчики ездят не иначе, как с завязанными ртами. Ее нет силы выносить, и не выносят ее даже туземцы, привыкшие к ней с детства.

— Что же это такое? — почти испугался я, входя в номер гостиницы, куда привез меня извозчик-персиянин, заверявший, что это лучшая во всем городе.

— Что такое? — не менее удивленно посмотрел на меня хозяин, жирный армянин, каких сколько угодно в персидских магазинах у Казанского моста, на Невском.

— А вот это… — я показал на пыль, покрывавшую точно персидским порошком все предметы в комнате.

Он широко осклабился и, любовно потрепав меня по плечу, сказал:

— Ничего, это сейчас велю стереть. Она все равно, впрочем, сейчас же опять насядет…

Окна, были закрыты, и в комнате было душно. Кроме того, пахло еще какой-то мазью — лекарство тут, что ли, какое принимал мой предшественник, или это из соседнего номера, но только я этого запаха никак не мог вынести и потом.

— Ну-с, а что это удовольствие стоит? — оглядывая убогую обстановку номера, спросил я.

— Это недорогой номер. Этот всего только три рубля, — снисходительно сказал он.

Я так и ахнул. Такие «номера» в меблированных комнатах в Петербурге стоят рублей семь-восемь в месяц. В гостиницах таких «номеров» я что-то не видывал.

— Позвольте, — сказал я, — сколько?

— Два с полтиной.

И он сделал невиннейшее и наивнейшее лицо.

— Хотите, может, другой, побольше?

— Не больше, а почище, попорядочнее.

— Да вот сейчас. У нас много: «Гранд-отель» — девяносто номеров, стол, прислуга, постельное, умывальное белье, кровати железные — клоп, блоха, таракан, — ничто не заведется, — болтал он типичным гортанным голосом, идя впереди меня по коридору.

— Ну вот…

И этот, и другой номер, который он мне показал, были решительно одинаковы, только побольше немного, и за это чуть не вдвое дороже. Мой первый номер мне показался все-таки лучше, «дурной запах» мази я надеялся вывести, и потому, нечего делать, ехать было некуда, сказал, что остаюсь здесь.

— «Гранд-отель» — самая лучшая и самая большая гостиница, лучше во всем городе нет. А теперь, если взять удобства: умывальник в каждом номере, вот и эта посуда, щеточки для зубов… мыло тридцать копеек… два чистых полотенца в день, прислуга даром, все даром… Бани сейчас возле, мраморные, турецкие… чистый белый мрамор, банщики на самого капризного угодят…

— Хорошо-с, хорошо-с, хорошо. Я посмотрю. Только нельзя ли умыться?

— Сейчас, сейчас. Иванэ! — закричал хозяин, растопырив руки, и, переваливаясь, выбежал в коридор: — Иванэ!.. Иванэ!..

Наконец на зов его явился малый лет шестнадцати, миловидной наружности, с большими черными глазами, в голубой кашемировой рубашке и в белых панталонах.

— Вот вы ему. Он у вас будет… Вы ему и прикажете. Он хороший малый, — говорил хозяин.

— Что, барин, вы прикажете? Я все вам сейчас, барин, — угодливо, заискивающе начал он. — Может, с дороги в баньку угодно? Тут недалече. Я вас провожу, барин.

— Да ведь извозчики знают?

— Знают. Все знают!

В самом деле, разве в баню поехать, это, пожалуй, лучше еще будет. Я чувствовал, что я весь в пыли, что эта ужасная пыль облепила и обсыпала меня всего, что все тело в ней и связано ею.

— Вот что, — сказал я, — купи мне мыла и, кстати, разменяй 25 рублей.

— Сейчас, барин.

Я взял с собою свое полотенце, простыню, это мыло, которое он мне принес, а двадцать пять рублей, размененные на мелкие бумажки, оставил на столике у кровати.

Запер номер, положил ключ в карман и пошел.

— В бани! В самые лучшие, какие только у вас есть, — сказал я извозчику.

Извозчик-перс — парная коляска — как сумасшедший понесся по узеньким, извилистым, кривым улицам, как-то непостижимо минуя и разъезжаясь со встречными, такими же, как и он, сумасшедшими извозчиками.

— Тише, тише! — кричал я с непривычки. Но «персюк» оглядывался, широко улыбался и гнал лошадей по-прежнему.

Перед каким-то не то домом, не то забором он остановился. На воротах надпись: «Европейские бани».

— Это самые лучшие?

— Сама лучша.

Ни в одном самом захолустном русском городке нет ничего подобного по грязи этим «Европейским баням». Я вошел и так и ахнул. Боже ты мой, что же это такое? И это в столице недавно целого ханства! Где же эта восточная, пресловутая банная роскошь и нега?.. Вонь потом, грязные-прегрязные, с крашеными руками, с лиловыми носами персюки-банщики, с которых, кажется, черт знает чего не возьмешь, чтобы дозволить ему коснуться до тела, невообразимая грязь и какая-то копоть в номерах, по которым они меня водили, все уверяя, что следующий номер чище и лучше, и, наконец, целая куча в конце коридора полупьяных, оборванных, с испитыми лицами женщин, закутанных в жалкие тряпки — и это называется «Европейскими банями»!..

— Куда ты меня привез! — закричал я, выскакивая из этого омута, извозчику. — Неужели у вас нет лучше бань?

Он улыбался мне с козел и отрицательно покачивал головой.

— Это самые лучшие?

— Да… да…

Он еще более осклабился и кивал головой утвердительно.

Жара уже заметно спала. Ветер утих почти. Вдали виднелось синее, блестящее под солнцем море.

— В море разве выкупаться? У вас есть купальни?

— Есть! — обрадовался точно он.

— Хорошие?

— Хорошие!..

— Вези меня в самые лучшие.

Он бешено понесся из улицы в улицу, по каким-то переулкам, и наконец мы вдруг вылетели на широкую, просторную набережную, прекрасно устроенную и содержимую.

Море почти у самых ног. Длинные, узкие мостки ведут от берега к купальням на расстоянии, по крайней мере, саженей ста.

По мосткам туда и назад валил народ — барыни в легких, чуть не сквозных платьях, персюки в высоких бараньих шапках, в бекешах из такой же сквозной почти материи, с крашенными в желтую краску руками, в неудобных, жестких, грубых туфлях и в фуражках с кокардами. Я взглянул с мостков на воду и невольно остановился. Море все было сплошь покрыто плавающей нефтью. Перламутровый пятна ее, которыми я так любовался на Волге, здесь сплотились в одну сплошную, жирную, зловонную массу, которая плавала и колыхалась на волнах, отливая всевозможными цветами радуги.

Тут же плавало и бесчисленное множество яичной скорлупы — точно кто-то перебил здесь для какой-то цели миллионы яиц или разбило здесь барку с ними. Недалеко от меня остановился и тоже смотрел в воду какой-то молоденький офицерик.

— Что это за яйцы? Откуда это они? — спросил я его.

— А головы моют… Оттуда, из купален… Здесь ведь мылом нельзя мыться. Здесь, вы видите, это ведь мазут (нефтяные остатки). От него волосы на голове так у вас слипнутся, что вы их потом и не раздерете никак.

— Как же тогда купаются? Разве и там — я показал дальше на море — тоже нефть?

— Все равно. Норд был — ее и нанесло с моря страх что. Я хотел было пойти купаться, да уж очень противно. Вонючая она отчего-то такая сегодня.

— Ну, бани у вас! Хорошо и купанье в море, — сказал я Иванэ, когда вернулся домой.

— А что, барин? — смотря с недоумением мне в глаза, спросил он.

— Черт знает что. Дайте мне умыться, пожалуйста.

Я отпер номер, взошел, стал раздеваться, хотел положить часы на столик и вдруг вспомнил о моих размененных двадцати пяти рублях, которые, уезжая, я оставил на нем. Их не было. Я посмотрел у себя в кармане — не забыл ли, не положил ли их потом — нет.

— Иванэ, — сказал я, — в номер сюда после меня вы не входили?

— Нет, барин. А что?

— И никто не входил?

— Нет, барин. А что вы так спрашиваете? Разве потеряли что?

— Да, потерял. Вот тут двадцать пять рублей я оставил и их нет. Вот те, которые вы разменяли, помните?

— Помню, барин. Как же: вы мне дали двадцатипятирублевую бумажку и сказали еще: «Иванэ, разменяй мне». Я ее вам и разменял. Какая досада. Где же вы потеряли? — продолжал он тем же наивным и удивленным тоном.

— Не потерял, а украли у меня, — сказал я.

— Украли? Кто же?

В коридоре громко звал кто-то: «Иванэ! Иванэ!..»

Иванэ сказал мне: «Сейчас, барин» и побежал туда. Через минуту я услыхал опять этот же голос: «Так нельзя! это черт знает что. Я за полицией пошлю. Из запертого номера вытащили!..»

Я вышел в коридор.

— Помилуйте, — обратился ко мне высокий, седой господин очень приличной наружности, — поехал я сейчас в баню, выкупаться хотел с дороги, оставил деньги здесь в номере, думал, целей будут, приезжаю, а их нет. И ключ у меня был… Хозяина сюда!

Иванэ пожал плечами и побежал за хозяином.

— Много у вас вытащили? — спросил я.

— Четыреста рублей.

— А кто у вас служит? Он? — спросил я про Иванэ.

— Он все приходит.

Явился хозяин. Старик накинулся на него с рассказом о происшествии в своем номере.

— Тс… тс… — пожимая плечами, причмокивал хозяин. — Этакое несчастье! этакое несчастье! Где же вы потеряли?

— Да что вы не понимаете, что ли? Не потерял я, а украли у меня! — кричал старик.

— Украли? Кто украл?

Старик злобно-судорожно сжал кулаки и, поднося их чуть не к самому лицу армянина, не проговорил, а простонал наполовину и наполовину прошипел:

— О-о-о… власть бы моя…

Я ничего не сказал о происшествии в моем номере. Я был очень доволен, что отделался так дешево.

Были уже сумерки — они здесь ужасно быстро наступают, — когда, умывшись наконец и переодевшись с дороги, я пошел бродить по городу. На набережной, с которой я сейчас только вернулся, так неудачно попытавшись выкупаться в море, теперь была толпа почти сплошная. Все двигались в одном куда-то направлении. В магазинах, в лавках, на улицах зажигались бесчисленные огни. Керосин здесь нипочем, чуть не даром — все равно его жечь, — его и жгут в невероятном количестве. Я вмешался в толпу и пошел с ней. Вечер начинался дивный. Жара совершенно спала, ветер утих, о пыли и помину нет. Вдруг перед самым почти губернаторским домом с моря потянул ветерок — и ужасающее зловоние.

— Это что такое?

— А здесь ведь нечистоты в море бросают. Ну, как ветер с моря, их опять назад сюда к берегу и прибивает вместе с нефтяными остатками, — объяснил мне шедший рядом со мною бакинец, какой-то чиновник.

Мы прошли полосу зловония, и опять все прошло, опять чистый, свежий, без удушья вечерний воздух. Толпа с набережной повернула направо через улицу в жиденький, точно только что насаженный садик. У ворот его стояло с десяток колясок — кучера все персюки в бараньих шапках, в чичунчовых бекешах. Белые лошади, в желтых, шафранного цвета, пятнах, ноги и хвосты тоже выкрашенные. Войдя в сад, толпа по асфальтовым дорожкам разбрелась во все стороны. Я пошел дальше, все в гору, и на самом конце ее, наверху, увидал ярко освещенный просторный павильон. Оттуда слышалась музыка, гул шагов и говор. Павильон очень миленький, изящной постройки, чистенький. Здесь, перед павильоном, опять толпа — все проходят куда-то и опять возвращаются. В самом павильоне довольно пусто. Я прошел с толпой несколько раз взад и вперед и в павильон. У одного из столиков я сел и велел подать себе чаю. Не прошло и десяти минут, как возле меня кругом начал ходить какой-то старик с огромной седой бородой, в очках и с открытой огромной книгой в руках. Ходит и все на меня пучится. Наконец я не выдержал и спросил.

— Да записаться вам надо, — сказал он.

— Куда записаться?

— В книгу. Вы на чье имя?

— Да это что же такое? Клуб разве?

— Клуб, конечно.

Дежурный старшина, которому я послал свою визитную карточку, очень милый и любезный человек, записал меня, и с этого вечера сделался моим постоянным собеседником и покровителем. Он же познакомил меня в этот вечер, здесь же, в клубе, и со всеми теми, к кому у меня были письма и карточки от моих знакомых в Петербурге. Я, таким образом, сразу сделался в Баку своим человеком.

— Ужасный город, — говорили одни из моих новых знакомых. — Вот вы неделю проживете, и то увидите, что здесь нет никаких других интересов, кроме нефтяных: керосин, мазут, нефть, нефтяные остатки, саларовое масло — вот все, чем люди заняты, что их интересует. Из-за них они ссорятся, враждуют, готовы проглотить друг друга. Все человеческое: дружба, совесть, вся умственная и нравственная сторона — все вытравлено у них, выскреблено и вычищено. Вы вообразить даже не можете, до чего это здесь доходит…

— Город растет не по дням, а по часам, — говорили другие. — Десять-двенадцать лет назад ведь это и десятой доли не было того, что вы видите теперь. Персюки да казенные чиновники — вот и все. Да! Десятка два, впрочем, офицеров еще было… И все это нефть сделала!.. Вы где остановились?

— В гостинице какой-то — «Гранд-отель», что ли.

— А вы знаете, в этой гостинице девяносто номеров! В столице и то мало таких…

Я улыбался и слушал. Я уже знал об ее прелестях.

— Театр, реальное училище, теперь женская гимназия еще. А каковы здания-то? Дом Лалаевых, пассаж Калентаровых!.. В редком губернском городе вы найдете такие… А набережная-то перед губернаторским домом?

Я все слушал.

— Реалисты! — возражали противники Баку. — Вот погодите-ка, через час сюда наберутся эти реалисты. Вам показать их — так вы и не поверите, что это ученики. Бородищи во какие, усищи, бакенбарды… Из двадцати человек один разве кончит курс. А ведут себя как? Проходу от них никому нет. Ходят стадами, шайками.

Намедни, что они у С–ча-то сделали! Почтенный старик, отставной моряк, дочь у него уж взрослая девушка — да вон он ходит. Начали они за горничной, которая живет у них, ухаживать, проходу ей не давали, наконец пришли чуть не ночью и начали вызывать ее, чтоб она вышла к ним. Она не вышла, так они все окна в квартире перебили, насилу отбились от них, полиция уж отогнала их… А если за барышней какой начнут они здесь в саду ухаживать — берегись уж она, таких ей чудес наделают, что не будет знать, как и уйти ей от них. Да чего лучше: на днях напали они на гимназисток, когда те выходили из гимназии, начали ловить их. Они назад, в гимназию. Эти за ними. Насилу успели затворить двери, запереться. Так что же бы вы думали? С досады шестнадцать окон выбили в женской гимназии!.. Что ж, неправда разве?

— Это-то так, — соглашались защитники Баку. — Ну, горничная-то сама, говорят, впрочем, виновата. То кокетничала с ними, а то вдруг они пришли, а она и испугалась, не вышла к ним.

К нам подошел С–вич, почтенный, весь белый как лунь старик с добродушной физиономией. Меня представили ему. Немного погодя, за ним пришла звать его куда-то молоденькая девушка, портрет его — его дочь.

Меня представили и ей.

— Сейчас, гулинька, сейчас иду. Я сейчас приду, — говорил старик. Она ушла, а он продолжал: — Да, ну, что ж делать, молодежь, хотя действительно очень уж иногда… того… шалят, — говорил он и, добродушно улыбаясь, посматривал на всех.

Внизу, у самого павильона, послышался крик. Кого-то ловили, били; они бежали и кричали. Вслед за тем раздался все покрывающий голос: «Вот я вас!»

— Что это такое?

— Это Ефимова, помощника полицеймейстера, голос, — говорили в толпе.

Мы пошли туда, где раздавались крики. Поспешая, туда же прошел мимо нас губернатор, высокий, худой как тень старик. Придерживая тесаки, пробежали два городовых.

Стояла толпа человек в двести.

— Вот я вас! — говорил помощник полицеймейстера.

— Опять? Не пускать их больше в сад! — приказывал губернатор.

Какой-то господин средних лет, солидной наружности, произносил что-то вроде речи, все его слушали:

— …Наука для всех одинакова… Наука всех объединяет… Как разные роды оружия в одной и той же армии…

— В чем дело? — спросил я.

— Да вы видите, опять эти реалисты… Вы смотрите, молодцы-то какие, все лет по двадцати пяти, шести…

Действительно, говорившего речь обступила кучка человек в пятьдесят очень почтенных на вид молодых людей в форменных гимназических фуражках и в форменных летних холщовых рубахах, подпоясанных лакированными поясами. Все молодец к молодцу: с баками и бородами, расчесанными как у Василия Ивановича Немировича-Данченко, и с такими же выразительными глазами и такой же молодцеватой осанкой.

— Что же они наделали?

— А вот видите, в чем дело. Они, наши, здешние-то, реалисты, а из Тифлиса приехали двое классиков-гимназистов.

Эти приезжие и поссорились с реалистами. Ну, их и побили, разумеется. Вы слышали, крики-то были — это классики кричали. Наших-то много, а их двое всего…

— Да неужели нельзя насадить в них правила приличия, нравственности? — сказал я.

— Насадите! — возражали мне. — О насаждении и речи нет. Унять бы их — и то спасибо. Вы знаете, ведь это все дети нефтепромышленников. Вот что здесь нефтью, мазутом, керосином, маслом торгуют — самый грубый все народ. Они дома к этому еще привыкли!

— Да что же, разве эта специальность огрубляет особенно уж так? — невольно удивился я.

— Да ведь, помилуйте, сегодня он нефтепромышленник, когда нефть или керосин в цене, а завтра нефть или керосин упали — они кабатчики, ростовщики, содержатели извозчиков. Да вот вы увидите, разве вы думаете это торговцы-заводчики — черт знает это что — самоварники: поставил перегонный куб — вот и завод у него. Безграмотные, совсем безграмотные… Все кабаки им принадлежат в городе, все ростовщичьи притоны.

— Покажите мне хоть одного из них. Они бывают здесь в клубе?

— В клубе — нет, а внизу, в саду — сколько угодно их. Да вон они, двое на скамейке-то сидят.

— Это персюки?

— Ну да. Татары, персюки — кто же их там разберет… На днях будет собрание у них, т. е. у нефтепромышленников и заводчиков, в думе. Будут составлять прошение к министру — там вы их всех увидите.

— Да я-то в качестве чего туда попаду?

— Ну, так, посмотреть, послушать. Там ведь речи будут говорить — Рагозин, Нобель… Красноречия этого ведь у нас…

— Фонтаны целые, — подсказал я.

— Больше. Реки целые слов. Дело-то вот только ни с места…

Когда я уходил из сада и стал прощаться с моими новыми знакомыми, двое или трое из них предупредили меня:

— Вы сегодня сказали, что хотите пешком домой идти — вечер вам понравился, — а оружие с вами есть какое-нибудь?

— Нет.

— Ну, так лучше берите коляску, извозчика.

— А что?

— Так. У нас ведь насчет этого просто: пырнет так ни за что, ни про что персюк какой — и концы в воду. То и дело слышишь: там зарезали, того ранили — резали, да не зарезали — и следов никаких. Кажется, примера у нас еще не было, чтобы поймали какого убийцу. Все знают, кто убил, т. е. кто нанял и подослал убийцу, а доказательств и прямых улик никаких. Что угодно сделают, а уж своего не выдадут. Да что вам говорить, лучше всего прошлогодняя история с полицеймейстером. Два года резали — не зарезали, на третий наконец прикончили, и среди белого дня, и он знал еще, что в этот день на него будет покушение… И — никаких следов, чисто!.. Да ведь здесь все с револьверами ходят, особенно уж за город кто едет…

— Да у вас губернатор — укротитель родопских разбойников, — сказал я.

— Да! это когда было-то? А теперь он старичок у нас. Тут и молодому-то впору справиться только. Вы видели — народ все решительный, отчаянный… Да и теперешнему помощнику полицеймейстера несдобровать. Его уж предупредили сами эти мерзавцы. Народ, я вам скажу, здесь — вор и разбойник. Я называю имена, фамилии и события так прямо потому, что все, что я рассказываю здесь, факты, слышанные мною от десятков лиц и проверенные мною лично. На все у меня есть свидетели, которые никогда не откажутся подтвердить, как ни кажется все это маловероятным…

Когда уж поздно ночью я приехал из клуба домой, в коридоре гостиницы меня опять встретил Иванэ.

— Ну что, барин, не нашли?

Я ему ничего не ответил на это, а спросил, не нашел ли свои деньги мой сосед.

— Нет, барин.

В номере, уезжая, я нарочно оставил на столе у кровати двугривенный — исчез и он.

«Ну, значит, ничем здесь не пренебрегают. Будем это знать», — подумал я.

Укладываясь спать, я запер номер на ключ и, кроме того, «на всякий случай», заставил дверь диваном: «в случае чего» все-таки, мол, услышу…

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Того же автора: Нефть — это наше счастье («С дороги»).
Tags: .Кавказский край, 1876-1900, Баку, армяне, баранта/аламан/разбой, города/укрепления, жилище, история азербайджана, купцы/промышленники, персы, учеба/образование
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments