Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
В стране фонтанов и колпаков (3/5)
Врщ1
rus_turk
С. Н. Терпигорев. В стране фонтанов и колпаков // Сергей Атава (С. Н. Терпигорев). Дорожные очерки. — СПб., 1897.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5.

Бакинский фаэтонщик (humus)


Ветер (норд), дувший три дня подряд, наконец стих. Тучи белой пыли, которые он поднимал и гнал по улицам, улеглись.

Гром железа на крышах, вой, хлопанье дверей — прекратились. Море, которое я видел из моих окон все время темно-синим с белыми по нем гребнями волн, успокоилось и опять стало светлое, как зеркало, бледно-голубое.

— Василэ! — позвал я коридорного (Иванэ от нас наконец перевели в другой коридор). — Что, норд кончился? Совсем стало тихо?

— Совсем.

— Сотрите здесь, пожалуйста, везде пыль, платье вычистите. Уберите все тут. Окна откройте.

Василэ открыл окна, и чистый, свежий воздух ворвался в комнату. Ах, какая прелесть! Я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь как можно больше захватить этого живого воздуха. Вдруг стало так легко, кругом все так весело, хорошо… Я три дня — все время, пока дул норд — не выходил из гостиницы. Слушанье этого воя ветра, хлопанье дверей, грома железа на крышах — ужасное производить впечатление. Мало-мальски нервный человек не может этого вынести. Является какая-то тоска, необъяснимая, гнетущая, доходящая до отчаяния. И нет при ней возможности ничем заниматься, ничего читать, ни о чем думать даже…

— А мы при этом что делаем? В карты играем, — говорили мне настоящие бакинцы, ощущающие — к ней нельзя привыкнуть — эту же самую тоску.

— Но я не играю, — отвечал я.

Они, бакинцы, действительно, в это время собираются друг к другу с самого утра и дуются без конца в карты.

Вечером, к ночи, так, к часам к одиннадцати, когда норд все-таки обыкновенно хоть немного стихает, они переезжают все в сад, в павильон, открытые стороны которого закрываются от ветра брезентами, и… опять дуются в карты там уж до утра.

— А то вот что: напиваться хорошо в это время. Выпейте бутылок пять кахетинского, да потом семь-восемь рюмок бенедиктину — голову и затуманит.

И в Баку играют и пьют так, как нигде, ни в одном уездном или губернском городе. Бутылки, карты, шашлык и осетинский сыр — это все, что вы видите, куда бы вы ни пошли, в какой бы час дня и ночи.

— Позвольте, ну, что ж, в самом деле, вы будете делать здесь?.. Керосин, нефть, нефтяные остатки? Но если они вас не интересуют, не занимаетесь вы ими? Тогда что же? Карты и вино — больше ничего не остается. Общества никакого же. Ведь это разве общество? Какое же это общество — сто, двести человек? Это кружок. Все друг друга знают, и даже до тошноты знают, — знают настолько, что знают, у кого сколько детей, как их зовут, который каждому из них год пошел, даже все и это знают.

Действительно, бакинцы друг про друга все знают… Лучше их самих знают про них разве только одни бакинские извозчики. Эти уж действительно все знают про всех бакинцев и про всех бакинок…

— Вы вот что, — вскоре по моем приезде говорил мне один мой новый приятель-бакинец, — вы напрасно все разных извозчиков берете. Надо вам одного держаться.

— Почему это?

— Так уж он вам все будет делать… Если послать его куда… Они ведь все знают, всех… От них ничего не скроешь… Думаешь, сделать так, никто не узнает, а они на другой день, глядишь, уже все знают.

— И это «все», значит, тоже все знают?

— Да уж там, после-то, узнавай не узнавай, все равно — дело уже сделано…

Я знаю несколько очень запутанных и хитрых интриг, которые почти что, можно сказать, на моих глазах запутались, а потом разыгрались во время моего пребывания в Баку. И все при помощи извозчиков-персюков. Везде все местные особенности, нравы, приемы, обычаи…

В Баку, мне говорили, любовных записок, например, никто не пишет, все на словах передают извозчики-фаэтонщики, персюки, эти глупые, бараньи — черных баранов — лица, ничего, кажется, не понимающие, оказываются, напротив, необыкновенно понятливыми в этих делах.

— Ахметка, поезжай туда-то… знаешь?.. Передай… в таком-то часу…

Ахметка едет и передает. Ну, как, кажется, он сделает это? Нельзя же ему придти на квартиру и передавать при всех домашних, зачем его прислали. А Ахметка уж сумеет, вывернется, уж сделает, что ему приказали…

— Без них просто нам бы мат был, — говорили мне холостые бакинцы. — Персюки — у тех ведь строго, чуть что заметят если, сейчас в живот пырнут; артисток, арфисток, хористок у нас нет. Самому вести интригу — канитель, длинная история, да и где «с ней» укроешься-то? Все равно от извозчиков не скроешь, уж они узнают, еще хуже: «А, — скажут, — без нас хочешь обойтись!..» А тут уж покойное дело, он все сделает, все на его ответственности, он и переговорит, и у него же ужо вечером фаэтон крытый к услугам…

Впрочем, с этой стороны мне хвалили фаэтонщиков-персюков и не одни только холостяки-бакинцы. Точно так же отзывались о них и многие из женатых, особенно те, жены которых не при мужьях, но живут «в России».

Особенно я любил наблюдать эти маневры фаэтонщиков-благодетелей по вечерам на набережной около городского садика. Идете вы и видите: стоит какая-то мужская или женская фигура или тихо двигается. Вдруг, откуда ни возьмись, вылетает из какой-нибудь улицы закрытый фаэтон, подскакивает к фигуре сразу, лошади останавливаются — так уж приучены, — фигура ныряет в фаэтон, и он опять бешено куда-то уносится. «Что, там был уже кто-нибудь, дожидался уж в фаэтоне, — невольно думаете вы при этом, — или это персюк проезжал, чтобы взять и доставить по адресу, как было у него уже ранее условлено?..» В начале меня это очень занимало и я чуть не каждый день ходил на набережную наблюдать эти маневры их.

Нравы здесь во многом напоминают Персию с ее особенностями. Но об этих особенностях я умолчу. Когда я удивлялся тому, что в русской провинции персидские нравы так открыто практикуются, мне возражали, что русские в Баку представлены очень плохо.

— Вы вот поживете, увидите, что это такое все эти подрядчики, поставщики, их агенты… Ими ведь теперь Баку битком набит… Вы где стоите? В «Гранд-отеле»? При вас «наши закаспийские» еще не приезжали ни разу?

— Нет. А что?

— Ну, вот вы увидите, как приедут… да и не в одном нравственном отношении мы им плохой здесь подаем пример. Точно так же мы не можем здесь похвастаться и удачными нашими усилиями оживить и вызвать к деятельности здешние производства и промысла. Рыболовство по Куре пало, производство марены прекратилось, ковровое производство и сравнивать нельзя с тем, что было.

— Ну, о марене я слышал, — сказал я.

— Что вы слышали?

— Она заменена теперь анилиновыми красками.

— Это вам долго очень рассказывать, как она заменена анилином и можно ли ее заменить. Когда производство почти что погибло, теперь его опять хотят восстановить. Я вам, пожалуй, дам копию с одного любопытного чиновничьего документа по этому поводу. Производство марены погубили, а потом, в этом документе, пишут, кончается он этим: «Надо надеяться, что наука наконец обратит должное внимание на этот важный для края промысел и придет к нему на помощь»… Наука придет, изволите видеть. Чиновники на науку ссылаются. Остается только, чтобы они с ней еще переписку завели… И заведут. А там, глядишь, через год — через два приедут чиновники и из Петербурга, привезут с собой корешки какие-нибудь и будут учить нас, как сажать и растить эту марену…

Я улыбнулся. Ведь та же история…

— Ну, а ковровое производство почему же упало?

— Все потому же… Вы вот что, — сказал он, — пойдите в темные ряды — вы не были еще там? — пойдите туда и спросите старые ковры и нынешние, новейшие. Я уж не говорю о текинских — те теперь такая мерзость, что и сравнивать их нельзя с теми, какие делались до нас — вы на здешние посмотрите только…

Всякий, кто бывал в Баку и вообще на Кавказе, знает, сам видел те и другие ковры, т. е. и прежние, еще недавние, и теперешние, и знает какая, действительно, огромная разница между ними. Ничего общего. Совершенно другой товар…

Но не все в Баку так мрачно смотрят, не все уж такие пессимисты. Есть там, и очень много, и славных ребят из той новой породы молодцов, которые развелись у нас за последнее время и которым всякое море по колено, о чем ни заговори — они все знают и все сейчас могут поправить и поставить как следует. Эти добрые ребята даже преобладают в Баку. Я нигде не видел таких открытых физиономий, таких роскошных бакенбард, таких чистых, белых зубов — осклабится, зубы совсем как у собаки — белые, чистые, ровные… Но мне больше еще нравилось их душевное настроение.

— Нельзя, — говорили они мне. — Вы думаете, легко нам было и это сделать?

Я молчал и слушал.

— Теперь нам до Индии уж один шаг. И нечего тут церемониться, мямлить…

Меня смущало только их забвение пройденного, нежелание даже и слышать о том, что осталось позади их…

Я слушал их и все думал: «А ну, как они полетят, залетят, да и не воротятся к нам? Что мы тогда будем без них делать?» Но тотчас же находил успокоение в том, что их у нас много и они на глазах моих растут из года в год все больше и больше. Оскудения в этом смысле у нас не будет — это было для меня ясно.

Окончательно же укрепился я в этой мысли, когда однажды, придя из сада уж поздно вечером, услышал в гостинице, очень тихой обыкновенно, голоса по крайней мере человек двадцати, довольно уж надсаженные, даже охриплые несколько, но тем не менее достаточно еще сильные, чтобы петь «Камаринского мужика» и «Барыню». Оживление в коридорах было тоже необыкновенное: разные Иванэ, Василэ бегали как угорелые. Вскакивали в номера и моментально опять вылетали оттуда. Несколько персюков-извозчиков тоже входили и выходили.

— Василэ, — поймал я наконец коридорного, — что это такое?

— Наши закаспийские приехали, — останавливаясь на бегу, ответил он мне и опять пустился куда-то рысью.

«Вон оно что. Наконец-то!» — подумал я. Было уже часа два ночи.

— Василэ! — опять поймал я коридорного. — Когда они приехали?

— Часа три. Как пароход пришел.

— Это теперь на всю ночь?

— На все три дня.

— А извозчики эти зачем тут?

— Посылать будут их…

— Ахметка здесь? Султанка здесь? — раздалось в это время из одного номера. И вслед за тем в дверях показалась расстегнутая фигура вся в белом и высоких форменных рабочих сапогах. Ахметка, Султанка и еще какие-то кинулись вперед.

Через час все пять номеров, занятых подряд «нашими закаспийскими», представляли нечто невиданное и неслыханное мною, — а уж я ли, кажется, не видал кутежей, начиная от ремонтерских и кончая концессионерскими и подрядческими. Когда я отворил дверь моего номера — я было попытался лечь спать и выглянул в коридор, — Ахметки и Султанки, извозчики, Василэ и Иванэ чуть не со всей гостиницы, женщины, наконец, сами «закаспийцы» — все это толкалось, смешалось и двигалось по коридору. Я поспешил, конечно, затворить дверь. Проходя мимо моего номера, двое или трое толкнулись в него. Минуть через десять в гостинице все стихло. Голоса теперь послышались на улице. Я отворил опять дверь в коридор.

— Василэ! Куда это они? Уехали совсем?

— В бани поехали…

— Значит, теперь на несколько часов будет тихо — можно спать?

— Да как это, разве узнаешь это. Не понравится там что-нибудь им, возьмут да опять сюда вернутся, — отвечал Василэ.

В Баку есть полицеймейстер г. Науменко, высокий, с бакенбардами, мужчина лет пятидесяти пяти. Он тоже старожил и, так вообще, как человек наблюдательный и по должности имеющий постоянное отношение к населению города, знает, конечно, хорошо натуру этого населения и вообще настроение умов и сердец в нем.

— Население очень покойное, — уверял он меня.

— А как же вот эти случаи? — возражал я ему.

— Наверно русские же виноваты. Кротче этого населения я не знаю. Вы попробуйте-ка позволить себе что-либо подобное с немцами, французами или англичанами…

— А то вот мне все кажется, как бы они когда-нибудь и того…

— Никогда… Самое, я вам говорю, смирное население. Вы пойдите на базар. Видят, русский идет — сейчас: «Барин, барин!..» Кухарка идет — «Барыня, барыня!..» Два слова ведь только и знают…

— Так что из терпения их ничем не выведешь?

— Ничем…

Этого же самого мнения держатся и очень милые и любезные губернаторские чиновники особых поручений. Они, без сомнения, служа уж по нескольку лет, хорошо ознакомились с краем и его населением, и исполнены самых покойных взглядов на положение дел.

— Ну, вот так, например, вы едете по делу или катаетесь, часто, я вижу, верхом, если заедете несколько далеко — ничего?

— Ничего.

— И не было никаких этаких приключений? Случаев, что называется?

— Никаких.

— Ну, а вот исполнение этаких игривых иногда предприятий?.. Ничего они?..

— Ну, да ведь это обставляется уж всегда… Нет, ни разу ничего не было…

— Так это, значит, еще лет десять-двадцать, и это будет такое же точно мирное и спокойное население, как и в какой-нибудь Тамбовской или Орловской губерниях?

— Конечно.

— Ну, и есть у них все-таки сознание, чувство благодарности?

— Грубы, невежественны они еще…

— Все-таки понимают, по крайней мере, что для них делается? Нет этой глухой, затаенной вражды против насаждения цивилизации?

— Видите, это довольно трудно сказать. Городское население, конечно, скорее культивируется. Вы смотрите, деревенские жители ведь ни за что не станут пить вина — магометане, а городские уж пьют… только пока еще тайком.

Мы сидели и говорили это в общем зале гостиницы. Пришли два перса, подозвали какого-то Василэ или Иванэ, поговорили что-то с ним, и он проводил их в отдельный кабинет. Вслед за тем Василэ понес туда водку, закуску и проч.

— Ну вот видите, — сказал мой собеседник, — эти уж пьют. Тайком, но все-таки пьют…

Мне хотелось познакомиться и узнать взгляды на этот же предмет правителя канцелярии губернатора, г. Казюлькина. Он давно уже занимает это место, и притом человек с литературным образованием (он был одно время репортером в одной из местных газет); но так как-то все выходило — то мне некогда было, то его не было в городе — я так и не познакомился и не узнал его взглядов.

Слабее всего в Баку, кажется, поставлена следственная часть, по крайней мере по открытию убийств. Говорят, будто за все время открыто одно убийство — именно, когда один перс отрезал голову своей неверной любовнице, и то это убийство открыто потому только будто бы, что сам этот перс принес (он понес ее через весь город) голову своей любовницы в участок полицейский и сказал, чтобы его арестовали… Так, по крайней мере, утверждают пессимисты. С полицеймейстером же и чиновниками особых поручений мне об этом случае, как и вообще об открытии убийств, говорить не приходилось и потому высказаться определеннее и утвердительнее я боюсь. Впрочем, вот довольно яркая иллюстрация к этому положению. Через несколько дней по моем приезде весь город был в страшном смущении — пропала одна гречанка, красавица, говорят, собой. Все знали ее, видали. Она жила с сыном одного местного богатого торговца.

Отец, не желая продолжения этой связи, женил сына, рассчитывая, что этим он наставить на путь истинный. Но это не помогло, тайком сын все-таки продолжал с нею связь. Тогда она вдруг исчезла. В Баку знают, что значат этакие исчезновения… Через несколько дней весь город знал доподлинно, кто ее убийца, т. е. кем он нанят, где и как ее убили и в чью именно мазутную яму на заводах ее бросили. Тем не менее, убийство это не было открыто вплоть до моего отъезда. При мне в Баку было и кроме этого еще несколько убийств между Белым городом и Черным, и ни одно из них тоже не было открыто. А то все еще ничего.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Того же автора: Нефть — это наше счастье («С дороги»).

?

Log in

No account? Create an account