rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

В стране фонтанов и колпаков (4/5)

С. Н. Терпигорев. В стране фонтанов и колпаков // Сергей Атава (С. Н. Терпигорев). Дорожные очерки. — СПб., 1897.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5.

Баку. Перевозка керосина на арбе


— Самое лучшее, мы сделаем так: завтра — вы рано встаете? — я заеду к вам в восемь часов и мы поедем в Балаханы в коляске; в девять мы будем уже там, — говорил один мой знакомый, с которым мы собирались ехать осматривать «промыслы».

— А отчего бы не раньше? В девять уж начинается жара. Я не переношу ее. Эти ваши 40—45 градусов для меня ужасная вещь. Мне в голову бьет.

— Да что же раньше-то там делать? Ведь раньше восьми там никого и нет. В восемь часов только начинаются работы…

Было тихое ясное утро, когда на другой день мы поехали в Балаханы — местность в 14 верстах от Баку, где сосредоточены все главнейшие нефтяные промыслы. Жара еще не начиналась. На улицах было совершенно пусто. Все магазины, лавки, гостиницы были заперты. Чьи-то два ослика стояли посреди улицы. Два-три керболая (носильщики), согнувшись, с расстегнутыми рубашками на груди, тут же спали на тротуаре, подложив под головы свои спинные подушки, на которые они взваливают тяжести. Возле них, свернувшись в клубки, несколько черных и рыжих персидских борзых спали таким же безмятежным сном. Мы проехали длинный ряд пустынных скучных узких улиц и выехали на площадь перед вокзалом железной дороги. Прямо — вилась дорожка за город в Балаханы, вправо — в Черный город, только что просыпавшийся и начинавший дымить своим черным, как уголь, нефтяным дымом. Туда же, к Черному городу, тянулись, по бокам дороги, и ряды — целый лес — телеграфных и телефонных столбов. Такие же ряды этих столбов дальше, впереди, тянулись и от Черного города к Балаханам. Телефоны и телеграфы эти — частная собственность заводчиков и соединяют их промыслы с заводами и конторами их в Баку. Мы начали спускаться под горку, правильнее, что называется, под извилок, в широкую равнину, всю изрытую какими-то рвами, ямами, оврагами, буераками и дорогами и дорожками с выбитыми глубокими колеями. Местами по этой долине попадаются голые, обнаженные пласты беловатого камня, и потом опять сплошной сыпучий песок. Кое-где запыленные, низенькие кустики колючки — единственная растительность в это время года. Влево, впереди, там, где долина поднимается опять в гору, виднеется ряд холмов, таких же песчаных, с лысинами из такого же голого, грязно-белого камня. Дорога идет возле этих холмов, у самого их подножия, и ее далеко видно — она белая, потому что песок с нее снесло и остался один камень. За холмами дорога идет все выше, все в гору. Тут уж песку почти совсем нет, один камень, рыхлый, ноздреватый, ни на что, по-видимому, не годный. Это место самое высокое между Баку и Балаханами. Отсюда с горы, если смотреть вперед, видны вышки в Балаханах, а обернуться назад — Баку с нависшей над ним тучей черного дыма с заводов. Мертвая, библейская местность. Возле дороги, саженях в двадцати от нее, нисколько загорелых, почти черных персиян или татар работали, что-то складывали из камня.

— Что это они делают? — спросил я.

— Колодезь.

— Как? На эдакой высоте?

— Это уж их дело. Это они по обещанию. Они, как все добрые мусульмане, должны были в Мекку сходить, но почему-нибудь не могли, не собрались, и вот теперь делают доброе дело взамен этого. Это доброе дело зачтется им потом…

Дальше, вправо от дороги, полуразрушенная стена какого-то строения.

— Что это такое?

— Это тоже «доброе дело». Это был когда-то домик, в котором приезжие, если их заставал ветер и гнал на них тучи песку, или зимой заставала метель — в Баку бывают какие еще метели! — могли укрыться в нем. Он был построен тоже по обещанию.

Странны с непривычки эти проявления смятенного, алчущего и жаждущего успокоения духа. По базару вдруг, вы видите, бежит с кувшином в руках здоровый малый и предлагает всем даром воду. Жара страшная, воду эту пьют у него — он делает «доброе дело». Стоит у дороги высокий худой старик, ворот рубашки расстегнут и видна почти черная загорелая грудь, сухие жилистые руки опущены и висят как плети. Он видит: вон там едет тяжелый воз, лошади трудно будет с ним подняться в гору, он ждет, когда она поравняется с ним, чтобы помочь ей подняться в гору — он готовится сделать «доброе дело»…

Идет молчаливая, хотя и на глазах у всех, работа успокоения духа. Никто никогда не спрашивает, в чем дело, по какому случаю дан обет, все понимают, что это дело совести и копаться в ней никто не вправе: делается «доброе дело» — чувствует, значит, что ему надо делать…

По ухабам, выбоинам, по камням, просто торчащим из земли, мы начали спускаться в другую опять долину, сильно забирая все влево. Впереди виднелась какая-то узкая, блестящая под солнцем полоска. С приближением к ней она становилась все шире и шире и наконец разрослась в широкую, десятин в двадцать, снеговую поляну.

— Что это такое?

— Соленое озеро.

— Да? И берут отсюда соль? — Я первый раз видел соленое озеро.

— Нет, не стоит. Ведь это тоненький-претоненький слой, не толще листа сахарной бумаги.

Мы вышли из коляски и пошли к снеговой поляне. Солнце блестит ослепительно на ней. Я был в высоких сапогах и пошел по мягкой, слегка влажной — местами у берега бежали ручейки — но рыхлой почве. Где ступит нога, там желтый след: соль прилипает к ногам и остается голый песок. Мы прошли вглубь шагов полтораста.

— И все его можно перейти? — спросил я.

— Теперь — да. Весной оно довольно глубокое. Но теперь вода вся испарилась.

Удивительно оригинальное впечатление производит эта как снег белая поляна среди желтых мертвых песчаных окрестностей. Снег в знойной пустыне. Мы прошли еще дальше. Вдали, налево, виднелись какие-то мостики.

— Это переход на случай половодья, дождей? Это мостики?

— Где мостики? Ах, вот это! Это разве мостики — это трубы нефтяные — нефтепровод.

Начиная от самого почти Баку дорогу нам пересекали то и дело какие-то трубы, чугунные и другие, как будто свинцовые. Они то уходили в землю, т. е. песок, то вновь оттуда выползали и лежали на поверхности, точно гигантские змеи, нежась и греясь на солнце.



Балаханы. Фото из «нобелевских» альбомов (humus)

— Масса их какая, — сказал я, когда первый раз увидал их.

— Как же!

— Ну, чьи вот эти, толстые?

— Это Нобеля. Это первые, которые были проложены здесь. Теперь у него их что-то, вместе с заводскими, нефтяных и керосиновых, верст полтораста, если не больше, лежит.

На Соленом озере трубы лежат на козлах вышиною аршина на полтора от земли. Издали точно мостики для перехода с одного берега на другой.

Мы походили еще сколько-то, вернулись к коляске, сели и поехали дальше. Начиналась жара. С жарой, точно дождавшись, когда она наступит, началось и оживление на дороге. Нас обогнало и попалось навстречу несколько таких же, как наша, колясок. Попалось несколько арб — кое-как сколоченные из досок ящики на двух колоссальной величины колесах. Сухая персидская лошадка, с выточенной умной мордочкой, на тоненьких «чистых» ножках довольно легко тащит по невозможной дороге этот невозможный, невидимому, экипаж с странно подвешенной под ним черной вонючей бочкой ведер в тридцать-сорок. В ящике сидит полуголый персюк с повязанной платком головой. Колеса немилосердно скрипят и шатаются во все стороны.



Перевозка нефти на арбе

— А это чрезвычайно удобный экипаж, — отвечал мне на мое замечание о безобразии арбы мой приятель. — Тяжесть подвешена внизу между колесами…

Колеса громадные. В нашей обыкновенной телеге такая лошадка этой тяжести не свезла бы по таким дорогам.

— Да что они возят?

— Нефть.

— С промыслов на заводы?

— Да. Прежде, до Нобеля, все так возили. Вы знаете, с проложением нефтепроводов две тысячи человек извозчиков-персюков остались без работы. Это одна из причин ненависти здесь в народе к крупным заводчикам. Это обыкновенная история, что и с проложением железных дорог; но вот что замечательно. Первое время по прокладке дороги, особенно на больших торговых трактах, везде и всегда почти были случаи порчи рельсов, шпал; тут же ничего этого не было. Никто эти нефтепроводы никогда не охранял, испортить, просто пересечь, перепилить такую трубу, как вы видите, ничего не стоит, выпустить нефть и нанести этим какой угодно убыток легче чего, уж я не знаю, — и ни одного случая порчи…




— Чем же это вы объясняете?

— Мм… Много тут этому причин. Здесь жизнь — копейка, зарезать вас ничего не стоит: по личной мести, по злобе, по найму, наконец, вас зарежут, и охотников найти на это можно сколько хотите. А вот что касается до собственности — совсем другое дело. Вы знаете, до нашего сюда прихода никто не знал почти, что такое замки. Никто на ночь не запирал ничего, и все было цело. И теперь случаев мелкого воровства между здешним населением встречается очень мало.

— А крупного? — спросил я.

— Да крупного — это уж «хищение», это уж наше преимущество. Они что ж могут крупного-то украсть?..




Мой спутник был ужасный поклонник патриархальных правил, и если бы ему поверить, то выходило так, что мы, принеся с собою сюда цивилизацию и насаждая ее, только и сделали, что развратили это патриархальное население.

Арбы с подвешенными под ними бочками нефти тянулись нам навстречу почти сплошными обозами. Голые почти персюки, сожженные солнцем, бессмысленно смотрели на нас своими такими же черными, как и все они, лицами.

— Ну, вот патриархальность-то ваша, разве лучше она? — указал я головой моему приятелю на безобразную колесницу и ее отупелого хозяина.

— Да разве я об этом? Разве я говорю, что нефть нам и до сих пор следовало бы возить на арбах? Это ведь уж была бы бессмыслица. Я про наши приемы, про цивилизацию-то нашу.

Навстречу нам летела коляска, поравнялась с нами, и сидевшие в ней двое каких-то чиновников в форменных фуражках с кантиками и кокардами раскланялись с моим знакомым.

— Кто это?

— Культуртрегеры,— ответил он.

— Здешние, или присланные сюда?

— Присланные, петербургские. В глаза не видали до этого своего приезда сюда, как и тартают нефть-то, а учат туда же нас.

— А может, в Америке они были?

— В Третьем Парголове они были…

Замечательно это ожесточение везде против приезжих чиновников из Петербурга.

По правде говоря, это большей частью все самый невинный народ, и если не делают они, являясь на место производства, никакой никому пользы, то и вреда ведь от них никому нет. Но люди живого дела не так на них смотрят. Они никак не могут помириться с мыслью, что их дело, во-первых, не единственное, которое требует внимания петербургских чиновников, и потом, как это так: человек берется за дело, берется судить о нем и даже предлагает и приводит в исполнение то или другое упорядочение, не смысля в этом ничего ровно…

От Соленого озера недалеко уж и до Балаханов — рукой, что называется, подать. Все вышки и конторы уж на виду. Трубы нефтепроводов вылезли все из-под земли и лежат на поверхности, направляясь каждая к своему участку.

— Ни одного фонтана, экая досада, — сказал мой спутник, оглядывая всю площадь, уставленную вышками. — А ведь вчера еще какой у Дебура был роскошный фонтан! Третьего дня у Нобеля страх какой тоже был.

— Они недолго разве бьют?

— Нет. Теперешние все короткие. День, два, много три, и довольно. Прежде долгие были. Прежде разве столько было нефти-то?..

— Да как же, я вот все читаю, что никакого истощения нет, — сказал я.

— Это кто вам говорил?

— Да вот читаю. У Менделеева… Она там как-то, по его выходит, каждый день все новая и новая образуется, так что вот эта, которую вы сегодня черпаете, может быть, вчерашнего образования, свежая…

— Да, свежие булки! Ну, это-то мы получше знаем, как она не убывает. Знаете пословицу? Жена мужу говорила: «Не верь своим очам, а верь моим речам».

— Ну, — сказал я.

— Ну, и тот муж оказался дурак, который поверил ее речам, а не своим очам. Так и тут, и в этом деле. И от нас хотят, чтобы мы поверили не своим очам, а чужим речам…

— Я тут ничего не понимаю, — сказал я.

— Знаю, да мы-то понимаем здесь, куда эта игра ведет, для чего она затеяна…

Впереди, над одной из вышек показался какой-то желтый, бурый дымок. Потом сейчас опять исчез.

— Что это такое, — спросил я, — вон, над одной из этих вышек, показалось что-то желтое и опять пропало.

В это время желтый дымок опять показался.

— А-а! фонтанчик. Но это дрянь. Это так, маленький какой-то. Разве это то, что называется фонтаном! То такая картина, что от нее не оторвешься просто. Кажется, все глядел бы и глядел на нее. Величественное и вместе страшное, необъяснимо что-то страшное в ней… Эдакая досада, что сегодня нигде на всей площади ни одного хоть обыкновенного нет.

Мы подъехали к какой-то большой, просторной избе с навесами, стоявшей уж у самых почти вышек, оставили там лошадей и пошли пешком дальше. Вонь нефтью здесь уж нестерпимая с непривычки. Под ногами везде все лужи черной вонючей жидкости. Дерево на вышках тоже все черное, точно обгорелое после пожара, и блестящее, как от воды, которою поливали, когда гасили пожар. Но это все нефть.




По лужам нефти, по песку, обильно смоченному той же нефтью и оттого темно-грязному, мы взошли в довольно просторный сарай, с вертикально стоящей посредине его широкой черной грязной трубой. В этой трубе, внутри ее, ходит цилиндр — ведро, — из которого, когда оно достигает известной высоты, немного выше роста человека, выливается зачерпнутая в глубине земли черная, почти буро-зеленая густая масса — это и есть нефть. Верх вышки не обшит тесом и потому внутри сарая довольно светло, так что я мог свободно рассмотреть весь несложный процесс «тартания», т. е. выкачивания нефти. Цилиндр внутри трубы приводится в движение локомобилем, стоящим тут же в сарае и отапливаемом, разумеется, той же нефтью. Грязный, весь вымазанный, смоченный нефтью рабочий копошится у огня, дергает за какую-то веревку, после чего и льется нефть. Из цилиндра, обливая всю трубу, — всегда все это скверно у всех пригнано, неряшливо до невозможности, — нефть льется в деревянный желобок, такой ширины и емкости, как обыкновенные корыта в хлевах, где кормят, на купеческих свинарнях, для убоя на сало свиней. Из желобка нефть льется прямо уж на землю, т. е. на песок, и ручейками бежит, делая довольно прихотливые изгибы, в огромные ямы, наполненные такой же нефтью. Общее впечатление — свинство. На козловских бойнях, когда вы укажете на массу зря пропадающей крови, на зря пропадающие копыта, рога, внутренности убитых животных, вам ответят: «Да что ж, это ничего не стоит, всего не соберешь». В Баку такое же точно отношение к нефти на промыслах. Бакинцы, впрочем, оправдываются и отвечают на делаемое им замечание несколько иначе. Они говорят: «Да что ж, она ведь не пропадает, в землю же уходит. Оттуда ее опять вытащим».

— А труд?

Но о труде у нас кто же еще думает?

Из вышки, где нефть тартали, т. е. выкачивали цилиндрами-ведрами, мы перешли в другую — там она сама идет из трубы. Представьте себе горлышко громадной портерной бутылки, зарытой в землю так, что остается от этого горлышка не больше как аршин. Из горлышка-чудовища с пеной, выпирая ее, льется портер, только не благовонный «а-ла-кок», а вонючий буро-зеленый — это и будет то, что я тут увидал. Дальнейшая процедура путешествия нефти от трубы до ямы та же самая, т. е. сперва по свиному корыту, а потом ручьями по желобкам в песке и — в яму.




— Та же история?

— Да. Эти вот фонтаны — это-то тоже фонтаны — самое выгодное, — сказал мой чичероне. Ведь тот, поднебесный-то, хватит так, что с ним возни, хлопот всякий раз, а толку иногда никакого, еще убыток, пожалуй.

— Это как же?

— А очень просто. Выбросит на чужой участок, если ветер, пудов эдак с миллион песку, его и убирай потом или плати за это, а нефти, глядишь, или нет совсем, или тоже по ветру качает в чужие ямы.

— Это уже прощай, не отдают?

— Это у нас не принято… И ведь фонтаны сейчас же, как сам говорил, через день-неделю перестают бить и приходится тартать, выкачивать, вот как вы видели.

Выходя из этой вышки, я заметил, что желтенький дымок, который мы видели над одной из дальних вышек, когда подъезжали к Балаханам, теперь курился над ней гораздо выше, чем прежде. Я заметил об этом моему спутнику.

— Пойдемте, пойдемте и туда — проделали, надо уж все осмотреть. Досадно вот, что не увидите вы настоящего-то фонтана, нет сегодня ни одного. А это такая картина, что для нее нарочно стоит проехать из Петербурга в Баку.

Из расспросов и по соображениям моего приятеля о местности, вышка с дымочками была тов. Нобель; но буровая эта была уже старая, существовала уже несколько лет и за последнее время давала очень мало нефти. Теперь ее чистили, т. е. опускали в нее инструмент, которым производится эта операция, отчего ожидали, что количество получаемой из нее нефти все же увеличится. Надо было нам пройти порядочное-таки пространство, чтобы добраться до нее — ходить здесь, между этими вышками и ямами с нефтью, это целое искусство, усвоить которое новому человеку не так-то скоро дается. Дело в том, что яма от ямы отделяется узенькой-преузенькой песчаной тропинкой, которая постоянно обсыпается, и вы и дело рискуете сорваться и упасть в яму черт ее знает какой глубины, наполненную нефтью. Ощупывая перед собой палкой прочность тропинки, я медленно пробирался, балансируя, чтобы не свалиться. Мой товарищ, как человек опытный, был уже далеко впереди меня и все торопил меня. Нам оставалось до вышки с бурым дымочком, как я называл этот фонтанчик, едва возвышавшийся над вышкой, не более уж двадцати-тридцати сажен, как вдруг я услыхал страшный рев и гул, и почти моментально вслед затем вся эта вышка с страшным треском разлетелась в разные стороны и колоссальная бурая струя поднялась вверх саженей на пятьдесят или семьдесят. Вместе с струей вылетели вверх и какие-то палки, веревки. Из вышки и из других, соседних с нею, с криком выскочили люди и бежали прямо на меня. Кое-как уж я справился, повернулся на моей узенькой тропинке и побежал назад, то и дело оступаясь, скользя и чуть не падая. Саженях в ста от фонтана я и все прочие, в том числе и мой знакомый, весь обрызганный нефтью, остановились. Тут, вне опасности быть залитым нефтью или искалеченным вылетавшими из фонтана камнями, я увидел его во всей его красоте. Гул и шум под землей все продолжался по-прежнему. Представьте себе громадную, толстую, бурого цвета струю, бьющую вверх на страшную высоту. На конце струя переходит, видоизменяется в клубы такого же бурого густого дыма; легкий ветер несет и разметывает эти летящие вверх бурые гигантские клубы. Картина поразительная по своей силе, могучести, и вместе вселяющая действительно какой-то неопределенный, необъяснимый страх. Собравшиеся в кучку люди молчали и как прикованные стояли на месте, бессильные оторваться хоть на мгновение от страшной, но и величественной картины, так неожиданно поставленной перед нами самой природой.

— Ох уж да беды! Провалят уж они когда-нибудь с этим своим фонтаном Баку, — сказал кто-то в толпе.

Какие-то люди в пиджаках заговорили, что надо дать знать в телефон в контору, в Черный город. За последнее время такого сильного фонтана не бывало еще. Если пойдет нефть, надо меры принимать, куда ее направлять.

Один из говоривших пиджаков куда-то побежал. Другие продолжали рассуждать, можно ли будет на фонтан такой силы надеть колпак.

— Да как к нему подойти-то?

— Надо же все равно. Нельзя же его так оставить. Ну, как нефть начнет бить…

Фонтан ревел все сильнее, клубы дыма и струя летела все выше. Ветер далеко разносил по сторонам роскошный, колоссальный хвост фонтана. В клубах дыма показались блестящие полосы.

— Нефть!

— Немного ее еще! Песок. Нефть еще не скоро — часа через два пойдет.

На всех вышках, где толпились для тартания локомобили, огонь был немедленно прекращен. Только в одной все еще продолжали работать, но и туда послали, чтобы сейчас же прекратили.

— А что, разве опасно?

— И! Еще бы. Мы уже научены. Тогда, как в 81 году красильниковский-то фонтан горел, набрались, слава Богу, страха. Кажется, век не забудем.

Действительно, только видевши своими глазами подобный фонтан, а не из описаний, как бы они ни были хороши, можно составить себе понятие, что какая, должно быть, за картина была, когда эдакий же гигант горел…

— С моря за пятьдесят верст все было видно, — говорили мне стоявшие тут очевидцы этого пожара.

— Верю.

— Ну, вы счастливый человек, — подходя ко мне, сказал мой знакомый, все время как очарованный глядевший на фонтан. — Приехал так, на ура, — и вдруг такая ему картина.

— А дебуровский такой же был?

— Где же тут! Вам говорят, по силе давно уж не было такого.

В Балаханах почти все фонтаны с нумерами или с именами. Я спросил, как этот называется.

— Просто № 63.

Это было 28-го июня, накануне Петрова дня.

Мы постояли, потолковали, посматривая на фонтан, еще с полчаса, и надо же было наконец ехать.

— Погодите. Ведь, может быть, в жизни другой раз не увидите ничего подобного, — говорил мой спутник. Неужели, — восторженно говорил он, — на вас это не производит впечатления?

Я улыбнулся.

— Хорошо, очень, конечно, величественно, но все-таки надо же нам ехать.

От этого непривычного запаха нефтью или от жары, которая наконец становилась почти невыносимой, у меня начала голова болеть.

— Поедемте, — сказал я, — лучше когда-нибудь другой раз приедем.



А. М. Мишон. Нефтяной фонтан

Когда мы ехали назад, на половине дороги нам начали попадаться скакавшие во всю прыть из города какие-то верховые, дрожки, коляски.

— Вы из Балаханов? — спрашивали они. — Какой это фонтан?

— Шестьдесят третий! — отвечали мы.

Чтобы показать, что за сила и что за высота, на которую бил этот фонтан, достаточно сказать, что он был весь день отлично виден за четырнадцать верст из Баку, с балконов домов, простым, невооруженным глазом.

Возвратясь домой, в гостиницу, я застал у себя в номере страшную вонь керосином. Оказалось, что им полы мыли. Это чище.

Вечером я был в садике. Разговор вертелся у всех, разумеется, об этом необыкновенном фонтане.

Вся штука — удастся ли с ним совладеть.

— А что, уж нефть показалась?

— Показалась.

Приехал кто-то прямо из Балаханов и сказал, что сейчас только совладели — надели колпачок.

— Да, вот когда все в порядке, все под руками есть: и колпаки, и резервуары, и служащие умелые, тогда все хорошо, все можно прибрать.

— Да как же иначе-то? — спросил я.

— Вона! У нас здесь разве не Россия?.. У кого это здесь все в порядке-то — у двух — у трех, может.

Мы ужинали в этот вечер человек десять вместе. Кушанья, напитки в клубе поразительно дешевы. Когда нам подали счет, Дебур (один из заводчиков) взял его и, просматривая, воскликнул:

— Ого! Однако, знаете, сколько мы все проужинали? Полторы тысячи пудов керосину…

— Как так?

— Да как же: 15 рублей. Ведь это, по нынешним временам, по копейке с пуда барыша, сколько это будет, разочтите-ка…

— Вот вы фонтаны видели? Ведь удивительно? — говорили мне на другой день после поездки моей в Балаханы. — Теперь вам надо еще съездить в Сураханы, посмотреть на подземные огни.

— Какие?

— Подземные. Из-под земли выходят у Кокорева на заводе.

— Да вы не слушайте его, ну, какие же это подземные? Просто газы выходят, а зажечь их если, — конечно, они горят.

— Ну а это не все равно разве?

— Большая разница. Подземный огонь — это огонь, который…

Но я помирил моих добрых знакомых, сказав им, что для меня решительно все равно, безразлично — подземные, надземные огни, — я хочу их посмотреть и буду очень благодарен им, моим добрым знакомым, если они меня свезут туда и покажут еще и это чудо их земли.

— О, непременно. Хотя, по правде вам сказать, теперь уж нет ведь того интереса, который был прежде. Завод работает уж не на огнях этих, а прямо на нефти, на нефтяном отоплении, как и у всех.

— Отчего же это?

— Много причин. Газов уже тех нет. Нефть теперь где уж добывается-то, на какой глубине? Разве это то, что прежде было? Какие ж теперь газы от нее могут быть? Вот видите. Как бы вам это объяснить?

— Пожалуйста, не объясняйте. Я все равно ничего не пойму, — поспешил я заявить.

— Да ведь это так просто.

— Верю, да я-то все равно не пойму… Вы вот что лучше мне скажите: это там ведь, в Сураханах, огнепоклонники?

— Вона чего спохватились! Их уж и в заводе-то нет у нас лет двадцать. Стоит там их мазанка — храм. Все это разрушено, заброшено.



Сураханы. Храм огнепоклонников

— Да там ничего и не было, — перебивает другой приятель.

— Они, огнепоклонники-то, когда еще были? До Нобеля.

— Нет, еще до Кокорева.

— Нет, Кокорев еще застал их.

— Кого он застал-то? Это разве огнепоклонник уж был? Это уж солдат был.

— Солдат три года назад был. Тогда еще были настоящие огнепоклонники.

Но мой приятель, который утверждал, что при водворении в Баку Кокорева были еще настоящие огнепоклонники, прав, по-видимому. По крайней мере, он рассказывает анекдот — не знаю, верный уж он или неверный, который прямо показывает, что огнепоклонники тогда еще были настоящие, и против этого не возражал и другой мой приятель, тоже слыхавший этот анекдот. Когда явился в Баку Кокорев и поехал строить завод в Сураханы, он увидал там храм огнепоклонников, спросил, что это такое, и когда ему сказали и объяснили, он задумался и велел подъехать к храму. «И они думают, что эти огоньки Бог?» — спросил он переводчика. Тот передал этот вопрос огнепоклоннику. «Скажи ему, — отвечал огнепоклонник, — что напрасно он думает, что мы так глупы. Мы познаем чрез эти огни величие Божие, но самому огню не кланяемся…» Теперешние нефтепромышленники и керосинные заводчики видят в этом ответе не понятое ими своевременное откровение или как бы пророческое указание на настоящее их положение. «Мы сделали себе из керосина, который есть только очищенная нефть, тельца златого, и в ослеплении поклонялись ему как Богу, — говорят они в позднем раскаянии, — а должны бы были видеть лишь необъяснимое милосердие Божеское, не допускавшее все время до нас чиновников с упорядочением, и чрез то следовало бы нам познать и прославить и самое Божество…»

— А какой же это солдат, про которого вы вот говорите? — спросил я.

— А это что вместо огнепоклонников, который их место занял. Как его? Григорий Лукьянов.

— Ну и что ж он делал?

— А совсем все, как они. Служил по-ихнему, огни зажигал…

— И ходили к нему… прихожане-то?…

— Как же! Отлично было дело повел.

— Да ведь еще и до него, до Григория Лукьянова-то, тоже уж не настоящие были огнепоклонники. Тоже все больше из солдат, — опять перебивают рассказчика.

— Да. Двое было до него. Одного Васильем звали, другого не помню как.

— Да как же это так? — все не понимаю я. — Все знали, что это не настоящий огнепоклонник, и все-таки ходили к нему?

— Ходили.

— И персы?

— И персы. Ведь он, говорят вам, то же самое делал, что и они. И переодевался в ихнее платье, то же самое все: зажжет огни и молится, сидит поджавши ноги — то же самое…

Удивительная штука этот русский солдат. На что он только не способен! Про Григория Лукьянова рассказывали целые легенды. Был он где-то в плену — в Персии, в Индии, в Турции, а по другим — просто в бегах. Выучился он всяким языкам и наречиям, узнал все обычаи и верования. Но заела его тоска по родине (он был из Нижнего родом, долго служил на Кавказе), и вот он является в Баку под видом перса, такой же бритый, загорелый, руки и ноги желтые, крашеные (правоверные красят руки для того, чтобы, здороваясь с христианами, не осквернять себя прикосновением к ним. Перчаток у них нет, так вот они покрывают руки хоть краской — все же не голое тело). Приехал, пробрался на родину, побывал там, никого уж не нашел в живых и вернулся опять в Баку. В это время исчез куда-то из храма и последний огнепоклонник (а по другим — тоже солдат), Григорий Лукьянов и занял его место.

— И доход у него большой был. В то время в Баку много наезжало народу, все это удивлялось и огням, и нефти. Путешественников тогда тоже много было. И все к нему. «А где, — говорят, — у вас здесь огнепоклонники?» Ну, извозчики, в гостиницах номерные все уж знали и сейчас ему знать давали, если хорошие гости собирались — англичане богатые, французы, инженеры-заводчики… Ну а он, Григорий Лукьянов-то, человек был обходительный, знал всякое обращение. Приедут к нему, он сейчас все им и покажет, и расскажет. Рассказывать такой уж был мастер, что и не надивимся, бывало, на него. Начнет как про Персию, про шаха, про жен его рассказывать, или теперь опять про Индию, про этих баядерок… Да ведь и то сказать, все ведь это он видел, своими глазами видел — может, он и не врал даже ничего, нам только это так казалось, сами мы-то ведь там не были.

Григорий Лукьянов составил этим, говорят, хорошее состояние и неизвестно куда опять исчез. Есть, впрочем, предположение, и указание на это было, что его в одну темную ночь зарезали разбойники-персюки или татары и, чтобы скрыть всякое подозрение, увезли с собою в пески.

После Григория Лукьянова уж огнепоклонников не было больше.



Огнепоклонники из окрестностей Баку (по рис. князя Гагарина).
Description ethnographique des peuples de la Russie. 1862


К досаде моей, однако ж, я не попал в Сураханы: собирался-собирался, да так и не собрался. То норд, то жара, а там заболел и управляющий кокоревскими заводами, у которого мы предполагали ночевать, чтобы видеть огни ночью, когда они только и интересны, как оригинальные в своем роде декорации. Говорят, бывает очень эффектно, когда зажгут эти огни по окрестным холмам — точно огромный лагерь, стан бесчисленного войска.

ОКОНЧАНИЕ


Того же автора: Нефть — это наше счастье («С дороги»).
Tags: .Кавказский край, 1851-1875, 1876-1900, Баку, города/укрепления, гужевой транспорт, заводы/фабрики/промыслы, зороастрийцы/гебры/парсы, ислам, исторический анекдот, история азербайджана, купцы/промышленники, народное хозяйство, народы Кавказа, персы, русские
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments