Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Калмыцкий ад и другие рассказы (1/3)
kazak
rus_turk
И. И. Железнов. Уральцы. Очерки быта уральских казаков. Полное собрание сочинений Иоасафа Игнатьевича Железнова. Том 3. — СПб., 1910.

Часть 2. Часть 3.

Калмыцкий ад

— Чульчумка!

— А?!

— Деньги есть?

— Да!

— В шинок пойдешь?

— Нет!

Так уральский казак (русский), Василий Бахин, допрашивал сослуживца своего (калмыка), Чиньчина Чульчумова. И Бахин, и Чульчумов, и прочие собеседники, которые появятся в этих очерках, состояли, в качестве вестовых и драбантов (денщиков), при полковом штабе Уральского казачьего N* полка, квартировавшего в местечке К–ве К–ой губернии (в Малороссии).

— Что же так? — продолжал допрашивать русский калмыка.

— Броста: не качу! — отвечал калмык с видимой досадой.

В эту минуту отворились двери избы, где помещалась прислуга полка и где шла беседа у Бахина с Чульчумкой, и в избу вошло несколько человек казаков русских, а вслед за ними ввалился другой калмык Тюлень Шукуров.

Слова два об этих калмыках.

Шукуров был летами старше и характером серьезнее Чульчумова, держал себя противу русских солидно, не позволял им относиться к себе с слишком плоскими шутками и насмешками. Русским отчасти нравилась в калмыке степенность, и они оставляли его в покое. Напротив, Чульчумка (имя этому калмыку было Чиньчин, а прозвание Чульчумов, но русские, для легкости выговора, окрестили его в Чульчумку, этим именем и мы будем называть его) — Чульчумка, напротив, был молодой парень, лет под двадцать пять, характера легкого, необидчивого, позволял русским шутить и глумиться над собой, перенимал и затверживал остроты их и подчас сам старался пустить их в ход противу русских, насколько хватало его сообразительности, находчивости и ловкости. Само собой разумеется, перевес в таких случаях оставался почти всегда на стороне русских. Особенно донимал его Василий Бахин. Но Чульчумка никогда не обижался. Раз только, будучи пьян, вломился было в амбицию и ходил даже к полковому адъютанту с жалобой на Бахина, что тот обозвал его идолом. Адъютанту удалось доказать Чульчумке, что в слове идол нет ничего оскорбительного. Чульчумка успокоился. После того он ни разу уже не протестовал против выходок Бахина, и все обстояло благополучно.

И наружностью оба калмыка, т. е. Тюлень Шукуров и Чульчумка, резко отличались друг от друга. Так, например, лицо у Шукурова было плоское, широкое, в высшей степени скулистое и пунцово-красное, что твой рак вареный, а лицо у Чульчумки продолговатое, мало скулистое и глянцовито-черное, что твое голенище сапожное. Зато в одном они сходились как две капли воды: оба любили выпить и при всяком удобном случае упивались до самозабвения. Довольно. Обратимся к прерванному рассказу.

— Братцы! Какое чудо я вам расскажу, пожалуй, не поверите, — обратился Бахин к вновь пришедшим товарищам.

— А что? — спросил один из них.

— У Чульчумки деньги есть, а он, дурак, в шинок нейдет, — отвечал Бахин.

— Черта с два! — отозвался другой из казаков, молодой парень. — Как же, усидел бы он здесь, есть-коли б были деньги. Так ли, Чульчумка?

Чульчумка осклабился и с самодовольствием ударил по боковому карману: раздался глухой звук медных денег.

— Вот она, карбованца-то! — сказал Чульчумка и пуще прежнего осклабился.

— Важнец! — сказал Бахин и тотчас же подсел к Чульчумке.

Дотоле Бахин плохо верил в «богатство» Чульчумки; но узнавши положительно, что в кармане калмыка есть гроши, Бахин смекнул, что будет пожива, ближе подсел к Чульчумке, ударил его по плечу, наклонился к нему и под ухо сказал:

— Пойдем, дурашка! Нынче праздник, много будет дивчат и молодиц.

Чульчумка отрицательно покачал головой.

— Пойдем, дурашка! — настаивал Бахин. — Ганка Курносенко там будет.

Чульчумка плюнул и проговорил:

— Сотня вареный рак давай, а не пойду!

— Дурашка! — соблазнял Бахин. — Ганка такая хорошенькая, такая миленькая, словно картинка писаная…

— Моя карбованца, — прервал Чульчумка, — мой злот не блахой был, серебряный, а даром пропадал!

Проговорив это, Чульчумка плюнул. Между казаками послышался легкий смех. Чульчумка продолжал:

— Ганка, чтобы ее заразом убил. Ганка кончал два кварта грушовка, взял моя карбованец, взял моя три злота, взял моя шелковый платка, взять взял моя дабра, а меня обманил; два недель решенья не давал. «Годи, годи!» говорил. Я годил, годил, а он, подлец, хвост мене показал… карбованца моя пропадил…

Чульчумка плюнул и послал коварной Ганне резкое словцо. Слушатели разразились громким смехом. Даже серьезный Тюлень Шукуров слегка улыбнулся. Чульчумка вошел в азарт и продолжал:

— Моя, братцы, много горе терпит насчет алада-береда, и все вот эта виноват (и Чульчумка обвел пальцем вокруг своего лица), а больше всего виноват вот эта (и Чульчумка высунул язык и ткнул в него пальцем).

Снова смех. Чульчумка продолжал:

— Ержа бы (рожа) ничаво: язык-то больно плоха. Как только хотишь сказать девка насчет алада-береда, а сказать не умей, а девка не понимай, девка смеет, девка прочь идет, а я горе терпи. Совсем беда, ляжи земля да калдаур (караул) кричи…

Снова смех. Чульчумка продолжал:

— Когда Расеям я гулял, особенн на Москва, там ничаво, там караша: там баба-девка язык мой мала-мала понимай. А хохлацкий баба-девка (малороссиянки) совсем язык моя не понимай, смеется, а иный баба-девка, убей его заразом, плюет, ержа своя сторонам воротит, говорит: «Фуй, камлик!»

Проговорив это, Чульчумка замолчал, потряс головой, отчаянно махнул рукой и стал набивать трубку. Между русскими опять смех. Калмык Шукуров поежился и сделал недовольную мину. Вероятно, и он, подобно Чульчумке, встречал во время походной жизни неудачи при объяснениях своих с прекрасным полом; ведь и он не отличался от Чульчумки ни красотой своей «ержи», ни правильностию языка.

Настало молчание. Покуда Чульчумка набивал и раскуривал трубку, двое-трое русских меж себя перешепнулись и один из них, все тот же Василий Бахин, обратился к Чульчумке:

— Чульчумка!

— А? — отозвался тот…

— Не хочешь ли в нашу веру идти?

— А?! — снова отозвался Чульчумка.

— Тебе говорю: не хочешь ли в нашу веру идти? — сказал Бахин.

— А?! — опять отозвался Чульчумка и, прищурив без того узкие глаза, осклабился.

Ясно было, что Чульчумка, нарочно прикидываясь непонимающим, дразнил русского.

— Оглох, что ли, ты! — сказал Бахин. — Я спрашиваю тебя: не хочешь ли в нашу веру идти? не хочешь ли креститься? He слышишь разве?

— Слышу! — ответил Чульчумка.

— Так что ж не отвечаешь, калмыцкая образина? — проговорил Бахин с неудовольствием.

— Сичас! — сказал Чульчумка, собираясь с мыслями. — Преж ты мне скажи: какой из того толк будет, а?

— Дурак! спрашиваешь: какой толк будет? Знамо какой, — отвечал русский, — христианином будешь, русские не будут тобой брезговать, не будут от тебя дивчата отворачиваться, не будут попрекать тебя калмыком, одно слово — сорт будет!

Чульчумка прищурился, осклабился и хотел что-то сказать, но Тюлень Шукуров, дотоле молчавший, быстро остановил его речь, сказав несколько слов по-калмыцки. По резкости тона можно было догадаться, что Тюлень Шукуров запрещал Чульчумке всякое словопрение с русскими насчет веры. Потом, обратясь к Бахину, Шукуров, сердито грозя пальцем, сказал:

— А ты, Васька, пустой речам не мели! Насчет бабам-девкам болтай что хочешь, а насчет веры молчи: молодой разум не мути, не расстраивай! Адъютанту пожалуюсь, а мало, полковнику скажу: не хорошо будет.

— Да тебе какое дело? — возразил Бахин, — не с тобой говорят.

— Все одна, — сказал сердито Тюленька, — насчет вера не смей болтать, не расстраивай молодая разум. Жалиться буду. Розга нюхаешь.

— Да ты чего, Тюленька, испугался? — проговорил Бахин серьезно. — Неужто Чульчумка, в самом деле, так вот сейчас от одного слова и крестится. Он что, дурак, что ли? У него, чай, не меньше твоего ума. Так, что ли, Чульчумочка?

Чульчумка, польщенный казаком, осклабился, — но ничего не сказал. Тюленька с неудовольствием посмотрел на Бахина, потом встал с места и, направляясь к двери, снова сказал Чульчумке несколько резких слов, т. е. запретил ему пускаться с русскими в рассуждение насчет веры. Тюленька ушел. Чульчумка один остался в кругу русских.

— Однако строгий же у тебя Тюленька, — сказал минуту спустя Бахин, обращаясь к Чульчумке.

— Бядовый! — отозвался Чульчумка. — Боится, как бы я вера своя не менял. — У Тюленька, — продолжал Чульчумка, — был родня, калмык Мантык, храбрый калмык; чай, слыхал, на Сыр-Дарья Мантык много тигра убивал. — Эта самый Мантык, прошлый годам, вера наша менял, крест положил. С той пора Тюленька осерчал, больно осерчал! — Много раз Тюленька мене говорил, чтобы я вера своя не менял. Тюленька говорит, что русским людям только здесь, на этот свет, бывает карашо, а на тот свет бывает не карашо. Тюленька говорит: кто в русский вера пойдет, тому на тот свет большой жимача дадут: горячий огня положит, и жарит ево напропал, конса ево нет. Так, что ли? — обратился Чульчумка к русским.

— Так-то так, — сказал Бахин, — да не совсем: это только для грешных душ, а для праведных душ совсем иное: для них есть рай пресветлый, царствие небесное. И по вашей вере, — прибавил Бахин, — тоже, чай, на том свете не дают потачки грешникам, примерно, ворам, душегубцам. Тоже, чай, жимача дают, — а?

— Как же! — отозвался Чульчумка. — Только по нашим вера разниц есть.

— Какая ж разница? — спросил Бахин.

— Тюленька больно карашо знает, — сказал Чульчумка. — Ево отца был наша дьякон. Ево бы надо спросить, да не скажит: больно осерчал.

— Шут с ним! — возразил Бахин. — Пускай серчает: на сердитых, по-нашему, воду возят. Ты, Чульчумочка, нам расскажи. Разве ты хуже его? Може еще получше. Валяй, дружище! Послушаем, може любопытно.

Чульчумка осклабился от удовольствия, что его похвалили, с Тюленькой сравнили, даже выше поставили.

— Карашо! — проговорил он минуту спустя. — Я буду говорить. Только вы, бажалыста, — обратился он к русским, — Тюленьке не говорить: серчает, рыжий!

— Ладно, ладно! — отозвались некоторые из русских, в том числе и Бахин.

Чульчумка выколотил из трубки золу, набил ее табаком, закурил и начал:

— По вашим вера так: теперь твоя грешный челак; теперь твоя умирал, — карашо. Как твоя умирал, так твоя сичас положит на горячь места, так твоя на горячь места и лежит, так твоя и горит: конса твоя нет. (При этих словах Чульчумка съежился и сделал плачевную гримасу, как будто в самом деле попал в горячее место.) Ведь так? — обратился Чульчумка к русским.

— Мы свои-то порядки знаем, — заметил Бахин. — Ты нам про ваши-то, про калмыцкие-то порядки рассказывай.

— Сичас! — проговорил Чульчумка, и потом продолжал:

— С нашим грешный челак на тот свет не так поступает, совсем другой манер. Слушай-ка! — Теперь я грешный челак, теперь я умирал. Карашо! Меня положит на жаркий места. Карашо. На жарком места я мала-мала ляжу, мене горячо, мене не терпит, я кричу: «Ой, мене жарко! Давай мене холодна!» Мене сичас тащит и кладет на холодный места. Карашо. На холодной места я мала-мала ляжу, мене студено, мене не терпит, я опять кричу: «Ой, мене холодно! Давай мене жарко!» Мене сичас тащит и кладет на жаркий места. Такой манером меня туда-сюда тащит и меня бывает карашо. Вот как наша брат на тот свет живет! — заключил Чульчумка, а потом, обратясь к Бахину, прибавил: — Ладно, что ли, Басинька?

— Сорт! — отозвался Бахин.

— He житье, а масляница! — добавил другой из русских.

— Есть когда б не военный артикул, — проговорил Бахин, стараясь удержать улыбку, — я перешел бы в вашу веру, Чульчумка. То-то бы мы с тобой зажили на том свете! Посадили бы нас с тобой на горячее место, а мы и давай бы орать: «Ой, нам жарко! Давай нам холодна!» Важнец! Это все единственно, — пояснил Бахин, — как будто мы с тобой сидим в шинке у Лейбы. Спросим вишневки, выпьем и кричим: «Лейба! He надо нам вишневки: подавай сливянки!» Выпьем сливянки и опять кричим: «Лейба! Не надо нам сливянки: подавай вишневки!» Ах, убей вас, — проговорил Бахин, рассмеявшись, и нахлобучил Чульчумке шапку на глаза.

Все громко рассмеялись. Чульчумка обиделся и, освободив из-под шапки глаза, грозно сказал Бахину:

— Ты, Баська, языком болтай, а рукам воля не давай! У меня есть свой рука, матри!

— Ну, ну, полно сердиться-то! — утешал Бахин Чульчумку. — Ведь я любя!

С этим словом Бахин изловчился и снова нахлобучил Чульчумке шапку. На этот раз шапка закрыла не одни глаза, а все лицо, и с подбородком. Русские расхохотались. Чульчумка вскочил с места и бросился на Бахина, но тот, пользуясь временной слепотой Чульчумки, увернулся и скрылся вон из избы. Чульчумка, высвободив из-под шапки лицо, бросился за Бахиным. Оба пропали. Беседа на время прекратилась.

Через полчаса враги явились в избу, оба навеселе: успели, значит, побывать в шинке у Лейбы. Русским хотелось возобновить разговор о загробной жизни калмыков, чтобы узнать, чем кончается процесс перетаскивания из жаркого в холодное место и наоборот; но Чульчумка упрямился, лег на нары вверх лицом и запел калмыцкую песню, а потом немного погодя умолк. Русские не домогались и повели речь о том о сем, а под конец свели на обстоятельство неудачных любовных похождений Чульчумки.

Послушаемте.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Того же автора:
Игра в войну;
Башкирцы;
Киргизомания.

  • 1

С каким же удовольствием прочла! И жду продолжения)

Рад! продолжение готовится к публикации))

Хорошие рассказы, только не понял калмыцкую религию. Язычество или мусульманство?

Тибетский буддизм

Насчёт битья тигра на Сырдарье - авторское вИдение?

Иди калмыки действительно могли отправиться из Калмыкии на такую охоту? (сколько там километров - тысячи полторы наверное?)

Нет, вполне правдоподобно. Это не современная Калмыкия.
Речь идет о калмыках -- казаках Уральского войска. А уральские казаки в среднеазиатских экспедициях активно участвовали.

Охота на тигров на Сырдарье -- это, скорее всего, где-то здесь:
http://rus-turk.livejournal.com/221907.html

  • 1
?

Log in

No account? Create an account