rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (1)

С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.
Благодарю rbvekpros за ссылку на эту любопытную книгу.

Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.


I

Я родился в деревне Соколовой Колчеданской волости Камышловского уезда Пермской губернии. Родители мои русские, православные христиане; они первоначально занимались сельским хозяйством. Но с наступлением неурожайных годов и дороговизны хлеба они вынуждены были переселиться в город, на более выгодные заработки. Это было тогда, когда я был четырехлетним. Отец мой поступил на службу на железной дороге, и потому ему часто представлялась возможность находиться дома, в провождении времени за чтением книг религиозного содержания. Мы же, домашние, были постоянными слушателями его чтений. Что нам было непонятно в книжке, мы просили отца объяснить нам это, и он объяснял. Религиозно-нравственное чтение отца моя детская душа охотно воспринимала, хотя я иногда за чтением и засыпал, но и засыпая, наслаждался картинами и видами описанного, слышанное мною рисовалось в образах пред моим взором.


II. В школе

Но не долго продолжалось это благодатное время. На девятом году я был отдан в приходскую школу и из-под родительского крова и влияния попал под власть светского учителя и в среду вольных мальчиков, равнодушно относящихся к религиозно-нравственному воспитанию. На первых порах мне это очень не нравилось, а особенно когда ученики все наперерыв смеялись над Св. Писанием, искажая изречения его и читая иногда совершенно в неподходящее к тому время. Над моей нравственностию товарищи также постоянно глумились и постоянно мешали моим св. порывам заняться чем-либо богоугодным: ни прочитать книжку духовного содержания, ни помолиться с благоговением мне не давали; и даже в храме постоянно мешали насмешками и подергиваниями за одежду. Сначала я настойчиво держался внушенного мне отцом правила, старался вести себя вполне по-христиански и долго не поддавался влиянию школьников, но в конце концов не устоял. Мое благоповедение стало разрушаться и «вольница» одержала верх. В течение первого же лета я стал развращаться, начал убегать из дома под разными вымышленными предлогами; напролет целые дни я стал проводить среди дурных товарищей. Как известно, и хороший плод не долго сохраняется, находясь в одном сосуде с гнилыми. Так вот и я скоро совсем опошлился и стал неузнаваем. Священная история и молитвы совсем мне не шли на ум и желание учиться пропало, так что в течение двух последних лет в школе я с трудом мог выносить школьную жизнь, и понимание школьного учения у меня притупилось, хотя преподавание предметов было просто и не сложно. О Законе Божием, преподаваемом светским учителем в течение только одного часа в день, я уже не скучал, как прежде, и не находил в нем духовной пищи. А раз уже пошло так, то я перестал видеть в Законе Божием руководителя к возвращению на путь истины, и к порядочности, и к любви к ближнему. Вскоре потом последовало полное затмение Света Христова в душе моей, еще довольно юной. Затем я кончил приходское училище и более не стал посещать никакой школы, находя для себя вполне достаточным уже полученных познаний. В то время физически я был уже достаточно развит, сложен крепко. Мне захотелось заняться каким-нибудь ремеслом, с чем согласились и родители мои, почему и отдали меня к столярному мастеру.


III. В мастерской

Таким образом, я попадаю в новую обстановку и в новое общество мастеровых, грубых, нетрезвых. На этот раз я скоро освоился с положением среди пьянства и разврата, в который я погружался постоянно со времени оставления школы. Отправляясь на работу рано утром и возвращаясь поздно вечером, я уже не имел возможности беседовать с своим отцом о вере и жизни христианской. В праздничные дни в храм Божий я стал ходить редко; говеть и св. таин причащаться хотя я еще продолжал, но уже без всякого благоговения и совершенно равнодушно относясь ко всему совершающемуся в церкви Христовой. Это служило уже началом моего падения и будущего совершенного отпадения от Христа и Его церкви. После этого я решился покинуть свой семейный очаг. Пятнадцатилетним мальчишкой я перестал слушаться своего отца, хотя он был добр ко мне во всех отношениях. Отец старался пристроить меня на какое-либо место, но я не хотел этого и противился его желаниям: мне захотелось полной свободы и самостоятельной жизни.


IV. На свободе

С «свободою» я первоначально ознакомился из сочинений Майн Рида и Жюля Верна, в которых много говорится о самостоятельной жизни юных мальчиков у степных и лесных народов Африки и Америки. Но мне жить в лесах и степях казалось страшным, ибо там можно умереть с голода. Я задумал жить самостоятельно среди людей. А потому решил окончательно отделиться от отца и его надзора, убежавши от него… но куда же? Я думал поселиться в какой-нибудь деревушке и жить там. Я убегал, но меня ловили, или же я сам возвращался, намаявшись в побегах. В душе я был страшно недоволен своими неудачами. Я разочаровался в жизни. Отец мой, видя мое такое затруднительное положение, стал держать меня дома, чтобы исправить и внушить мне лучший взгляд на жизнь. Он снова занялся моим воспитанием и давал мне читать духовные книги. Первою он дал мне книгу аввы Дорофея, а потом старца Амвросия Оптинского. Прочитав эти книги, я не много изменился к лучшему. Потом я повторил книгу аввы Дорофея и читал ее уже с большим вниманием, и она произвела на меня хорошее впечатление: я снова полюбил нравственную жизнь. А когда я окончил книгу старца Амвросия, то меня потянуло к монашеской жизни, и притом так сильно, что даже мне снилось, будто я иду в монастырь исполненным радости и веселия. Иногда же видел себя уже живущим в монастыре или в ските у какого-либо старца. Я тогда сидел только дома, оставил своих друзей и никого к себе не принимал, да и сам никуда не ходил в течение более года. Помню, что все знакомые удивлялись моему перерождению, а родители только радовались.


V. В монастыре

Во мне даже возникло желание отправиться в монастырь, и родители согласились отпустить меня, хотя и неохотно. И вот шестнадцатилетним я отправился в Верхотурский монастырь, где меня и приняли, поставив на послушание в столярную мастерскую, в которой я пробыл целый год. Я хорошо устроился там, так что даже и теперь радостно сердце бьется, когда вспомню тихую жизнь в монастыре. В келии у меня было чисто, светло, и на душу навевало что-то необъяснимое. Но не долго я прожил тут: в исходе первого же года пробудилось во мне самолюбие и меня потянуло из обители. Мало того, я поссорился с благочинным и, взяв паспорт, ушел. Совершенно неожиданно явился к отцу своему в г. Камышлов. Я налгал отцу, что мне нездоровится и в монастыре жить трудно, тогда как я был здоров. Я даже ловко придумал болезнь, которую доктор не мог определить. Но вот, спустя много лет, выдуманная мною болезнь появилась на том самом месте, где я указывал ее. Я только теперь понял, как нехорошо обманывать родителей.


VI. В Сибири

Однако же дома мне не жилось, — все хотелось свободы и свободы… И вот я решился уехать в Сибирь, невзирая на протесты отца, матери, брата и сестры. Я добрался до Иркутска и остановился там; поступил на службу при железной дороге на довольно солидное жалованье, ибо у меня была протекция. Тогда мне было уже 18 лет. Я овладел «светскою» ловкостию, за что пользовался вниманием начальства. Вскоре затем я увлекся новою жизнию и, с получением первого же жалованья, стал заглядывать в разные непристойные места и заводить знакомства. В состав моих знакомых, по разным причинам и случайностям, входили больше мусульмане, которые частенько заходили ко мне, да и сам я почти постоянно бывал у них, проводя время в разных развлечениях, упиваясь вином и обедом до боли в желудке. «Это в угоду Аллаху», — говорили мне татары, мои новые друзья. Да, хотя они объедались «во славу своего Аллаха»; а я даже ничего не делал для своего Бога и совершенно забыл Его, никогда не вспоминая. Всецело углубившись в развратную, плотоугодную жизнь, расточая деньги на пиры и увеселения, не помогая даже и родителям, я совершенно забыл о добродетелях.


VII. Среди мусульман

Мусульмане часто стали говорить мне о своей религии, а я о своей ничего сказать не мог; они хулили христианство, а я не мог защищать его, ибо не понимал его сущности, а потому был неустойчив в православии и почти отпал от него. На порицания христианства татарами я только говорил, что сам ничего не знаю о своей вере, а иногда говорил: «Не нужно мне никакой веры, ибо я и так хорошо живу… На что мне вера?!» Однако же в душе моей было что-то пусто… чего-то не доставало, несмотря на мое сытное житье. Как будто совесть беспокоила меня. А чтобы заглушить это беспокойство, я начал увеселять себя пирушками и развратом. Однако же и пирушки вполне не удовлетворяли меня: являлась потребность чего-то высшего, божественного. Я подумал: вот даже и у мусульман есть какой-то Мухамед, в которого они веруют и надеются, что он поможет им сделать то или другое, и даже заступится за своего мусульманина, тогда как в вере их я ничего доброго не усматривал. Я все чаще и чаще начал задумываться над собой; но придумать своим омраченным умом ничего не мог; что предпринять и к чему стремиться, я не знал. Я совсем растерялся и падал духом.

Но друзья мои, мусульмане, не дремали и, видя, как я колеблюсь и ношусь, подобно ладье без руля, по житейскому морю, воспользовались случаем и стали внушать мне свою мухамеданскую веру, и притом так ловко подстроились под мое настроение и состояние души, что я, незаметно для себя, увлекся этим душепагубным вероучением. Мухамедане же, желая увеличить число поклонников Мухамеда новыми последователями, и преимущественно из христиан, старались совратить меня на свою сторону. Они считали меня за образованного человека и дорожили мною для своих целей, ибо из русских попадались им в плен духовный только пьяницы да падкие на деньги и развратники. А таковым мусульмане всегда дают деньги и женщин сколько угодно, да и в раю-то обещают 77 красавиц. При совращении христиан мусульмане обыкновенно уверяют, что сам Аллах сделает их богатыми и счастливыми. А если он, по своему капризу, не устроит жизни совращенных в мусульманство, то мусульмане употребляют все усилия к тому, чтобы помочь этому человеку и удовлетворить ищущего земных удовольствий. Так было и со мною. Когда я начал более и более склоняться к их богохульной вере, но от Аллаха, видно, по капризу его, ничего не получал, а потому начал колебаться, хитрые татары заметили это и начали окружать меня своими заботами и наперебой стали стараться услужить мне кто чем мог: один предлагает денег, другой девок, третий товару, хлеба, чаю и т. д. Когда же начали посещать меня муллы, то они с особенным усердием стали предлагать мне девок, чтобы «привязать» меня к их вере. «Вот мы женим тебя на хорошенькой, и ты полюбишь нашу веру», — говорили они. «Как мы видим, сам Аллах послал тебя к нам; ты вот даже и лицом похож на мусульманина… Смотри, и товарищи-то у тебя больше татары, — а это сам Аллах так устроил… ты оставайся у нас, исполняй наши обряды, мойся чаще, да говори „Алла, Алла“ почаще… А затем мы женим тебя, а ты знаешь — это тоже „для Аллаха“, ему угодное дело… Оставайся у нас, живи, друг ты наш; у тебя жен будет две или три; мы поможем тебе и этим, только принимай нашу веру; о деньгах не думай, — все дадим. А насчет жены не сомневайся; не понравится — прогонишь и другую дадим. Ты всегда будешь у нас желанным гостем, всяк примет тебя, не пожалеет для тебя заколоть хорошего барана, только ешь больше — это у нас „для Бога бывает“… старайся держать уразу нашу: днем не ешь до заката солнца, а ночью ешь сколько угодно и даже старайся есть как можно больше, чтобы весь день терпеть». А другой мулла говорит: «Вот если ты будешь мусульманином, то Аллах простит тебе все грехи твои и сразу улучшит дела твои в сей жизни и в будущей, когда Мухамед сам проводит тебя на небо, если даже Аллах и признает в тебе „кафира“, то есть неверного; но ты не бойся; там получишь в жены 77 красивейших дев, гурий… А пища-то!.. ветви с плодами сами наклонятся к тебе к устам твоим, а ты только ешь; а птицы лучшие сами сядут на твою тарелку, моментально ожарятся, а ты и жены твои, когда покушаете, только скажете „Аллах акбар“, и птица вспорхнет, улетит, а потом уже будет услаждать слух твой пением: знай только ешь, пей да гуляй!..» Советники одержали надо мною победу… И я покорился, не устояв пред их мнимым благочестием и привольною жизнию: я отдался мусульманству полностью.


VIII. Мусульманин в Манджурии

Но жить в Иркутске среди множества знакомых русских я уже не мог, потому что с переворотом души я возненавидел православных братьев своих, а потому вынужден был уехать куда-нибудь в другое жительство. Вот такое же озлобление против христиан-инородцев наблюдается среди отступников из крещеных татар и вообще среди всех отпадших от Христа. Немало затруднял меня вопрос, куда бы уехать. А советники мои тут как тут: они научают меня ехать на жительство в Манчжурию, обещая и там свою помощь советами и деньгами. И вот я оставил свою доходную службу; бросаюсь в Манджурию, уже не гонясь за служебным положением, а лишь более и более сближаясь с мнимоблагочестивыми мусульманами. Все они мне казались вполне хорошими, праведными, честными и положительно благочестивыми. Теперь оставалось, для полного моего мусульманства, исполнить только «великий обряд» присоединения меня к мухаммеданству. В Манчжурии мечетей еще нет; она заменяется особою комнатою в жилом доме. В назначенное мне время (это было 1 августа 1902 года) я явился в мечеть, где нет никаких изображений и никаких украшений; был постлан только один ковер для молящихся и несколько (камышовых) ковриков для отдельных лиц. Коврики эти называются «намазлыками», от слова «намаз», молитва. Явились в мечеть еще несколько человек для присутствования при моем присоединении к исламу. И вот настал ужасный момент моего перерождения. Сколько противоречивых мыслей роилось у меня в голове! У меня блеснули светлые воспоминания о христианской вере и церкви… у меня тяжело стало на душе. Но время не стоит, приближается полдень и наступает минута полуденного «намаза», когда предстоит мое отречение от Бога любви и как бы вытеснение Его, всепрощающего, из своего сердца. Но почему же я раньше не вспомнил этого? Или я, грубый, непокорный воле Божией, не предполагал, что совесть моя когда-нибудь проснется?!.. Со слезами на глазах я сидел на своем «намазлыке» впереди всех и готов был даже убежать… Но какая-то иная сила, сила темная, приковала меня на месте… и я сидел. Все притихли… Кто-то прошел вперед меня в чалме и в бухарском полосатом халате с широкими полами. И в то же время «азанчи» начал распевать «азан» на минарете, призывая мусульман на молитву. При моем настроении, я чуть не расплакался по-детски… По окончании «азана», меня начал терзать пришедший в чалме мулла своим диким тоном. Он встал, повернулся к народу и начал четко читать, стараясь изменить свою физиономию, в которой отражалась лишь грубая плотская страсть, в умильно-сладкую рожу ханжи. Затем начался «намаз» (молитва общая), во время которого я проделал всю «молитвенную гимнастику во имя Аллаха», как они сами говорят. Как маниак, я проделывал все бессознательно. Когда кончился «намаз», меня посадили на коврик, и мулла сказал: «Читай иман: ля иляга илля ллаги…» Этим я должен был исповедать единство Бога, вселяющего в души мусульман плотоугодливость и разврат, злобу и ненависть ко всем, и страх к себе; и тем окончательно вытеснить из сердца своего Бога — любящего нас и заставляющего любить всех. Я прочитал «иман» (пункты веры), а мулла совершил краткую молитву присоединения… и церемония кончилась. Из мечети я вышел совершенно другим: я стал уже «Муртаза». Мне стало в высшей степени грустно и на сердце тяжело. Тогда я не понимал, что я убиваю в сердце своем совесть — этого друга человека — и христианские св. чувства, омрачив в себе образ Божий. На первых же днях, мучимый страданиями души, я задумал переменить свое местожительство. Я сбился с истинного пути окончательно и уподобился Каину, стеня и скитаясь по Манджурии и не находя себе спокойного места, и отрады для души своей в особенности.


IX. Скитания по мусульманам в Манджурии и Монголии

Я скитался, не проживая одного и двух месяцев на одном месте. Мне тяжело стало жить не только среди русских, но даже и среди татар, несмотря на их покровительственное отношение ко мне. Я остался одиноким; ни родных, ни знакомых… На глазах у меня были только монголы, китайцы и частию татары. Были там и русские, но я как будто не видел их и не имел с ними общения. Ко всем у меня появилось презрение и отвращение, а иногда как будто страх пред ними. Меня стало тяготить таковое состояние, и я бессознательно бежал вглубь Монголии и жил так, как дикарь, питаясь чем попало и ночуя в степи, редко бывая у туземцев Монголии. Монголы — буддисты, и мне не хотелось общения с ними как с погаными. Я продолжал жить, скитаясь без цели и намерений около 8 месяцев. О вере в Бога я уже мало размышлял, но от богохульного мусульманства не отступал, и с помощью злого духа даже усовершенствовался во зле и черствел душою, делаясь настоящим «татарином». В 1904 году осенью я снова появился среди мусульман в Манджурии; меня приняли, но я не мог жить на одном месте, как ни усиливался остановить себя: как будто неведомая сила влекла меня ближе к России, я как будто что-то оставил там и будто ожидал там своего успокоения и спасения.


X. Снова в России

А потому я опять оставил Манджурию, пожил в Иркутске, снова поступил в депо на железной дороге, держа в секрете от русских свое богохульное мусульманство. Мусульмане снова окружили меня своим вниманием до того, что рухнули все мои сомнения относительно ислама; железнодорожное начальство снова приняло меня, и я зажил бы, вероятно, хорошо; но сердце не давало мне спокоя… Мне все чего-то не хватало. А когда заговорят о торжественной службе в церкви, то я, никому не подавая вида наружно, в душе переживал муку, и чувствовал что-то близкое к раскаянию; однако же крепился и жил, поучаясь богохульной вере. Восприимчивое сердце мое принимало каждое слово муллы и произрастало. Когда я доживал уже пятый месяц в Иркутске, ко мне явился вновь приезжий, старый мулла, и назвался «резакой». Скоро разговор зашел об обрезании и он спросил, было ли у меня таковое; я сказал, что еще не было.


XI. Обрезание

— О Муртаза! Обрезание необходимо по шариату Мухамеда; он заповедал нам исполнять обрезание: это ведь «сюннят», т. е. необходимый обряд. Мы, мусульмане, этим заслужим у Аллаха большую милость.

— Да чем же, мулла? — спросил я. — Мне муллы еще не объясняли пользы его.

— Слушай, Муртаза: это необходимо будет тогда, когда ты женишься… а именно: необрезанный человек не должен вступать в сношение с женщиной, ибо он не будет и сам иметь желанной приятности… ну, малочувствительно будет… а для женщины и совсем нечувствительно… А вот когда с обрезанием будешь сообщаться, то и тебе будет лучше, и для женщины несравненно приятнее.

Тут из слов муллы я понял, что для Аллаха нужно будет постараться и плотскою чувствительностию… а потому я немедленно изъявил согласие сделать обрезание и сейчас же приступить к операции. Мулла освидетельствовал мой член и в ужасе воскликнул:

— Муртаза! у тебя полный сюннят, тебе не нужно обрезания: сразу видно, что Сам Аллах заботится о тебе… Теперь тебе необходимо только скорее ехать в Россию и взять себе жену…

По некотором размышлении я и сам поверил, что Аллах Мухамедов действительно любит мою блудную жизнь и потому сам устроил мне «сюннят»… А между тем все это явилось у меня от моей безнравственности и половой распущенности в среде мусульман; ибо посещая друзей своих татар, я вместе с ними предался обжорству, пьянству и разврату… Обжирались мы до возвращения пищи обратно, и во избежание рвоты мы насильно запивали еду ягодною водою, получаемою чрез заварку ягод в чайнике. Мы пресыщались чрез меру, а оттого начинали отдуваться и рыгать. А эту отрыжку благочестивые мусульмане считают за благодарность души Богу… А потому они заставляют и меня непременно рыгать… «во славу Аллаха»… Я и научился этому. Когда кончилось объядение «во славу Аллаха», начались суждения по делам веры, и разговор держался более около акта моего присоединения к их вере. Слышались вздохи и восклицания «Алла, Алла». Здесь же один из присутствующих предложил: «Теперь давайте женим Муртазу»…


XII. Женитьба

Но я, ссылаясь на свою молодость, отказывался от женитьбы. «Ну хоть на время тебя женим… У нас есть молодая вдова, вот ты и возьми ее к себе теперь, а после можешь бросить ее и взять другую». Прочие члены нашего собрания потакали: «Красивую нужно дать ему, молодую». И вот через час я женат… женат для Аллаха, во славу Его, как говорят старики муллы и добавляют: «Мы дадим Муртазе молодую, пусть не скучает». И вот, иногда по совету старших, а иногда и по своему капризу, я менял этих жен весьма часто и развратился до последней крайности, отчего и получился у меня «полный» сюннят, по слову резаки, самим Аллахом уготованный. А с этого времени я перестал бояться Аллаха, самолично развращающего своих поклонников. Вероятно, потому же все муллы внушали мне мысль, что все животные страсти человека от Аллаха. А если так, то Аллах есть действительно источник зла и виновник всякого разврата и греха своих последователей.


XIII. Музафирство

Старик резака убеждал меня ехать в Россию и советовал мне некоторое время быть «музафиром», т. е. как бы странником, поездить по богатым мусульманам, посмотреть на их жизнь и поучиться от них мусульманским обычаям. Сначала это предложение напугало меня, но потом я успокоился, ибо начал уже привыкать к разврату. И вот в начале 1909 года я выехал из Иркутска, уволившись от службы и распрощавшись с новыми своими родными — мусульманами. Жены мне с собою брать не пришлось, — я уволил ее от службы мне. И мне думалось: как хорошо устроил добрый Мухамед, что женщин не считает ни во что; а то набери их да таскай с собою. Вон у христиан возьми одну да и береги ее… у Мухамеда лучше.

Из Иркутска я уехал в свою родную губернию, Пермскую, хотя она не привлекала уже меня и была для меня чужою. Меня влекло больше к татарам, в большом количестве живущим своими аулами по губернии, особенно в Осинском уезде, куда я и добрался. Здесь-то вот и началась моя жизнь «музафиром». Я теперь уже вполне освоился с мусульманским духом и старался жить вполне по «шариату» Мухамеда. Христианства во мне не осталось нисколько, почему я уклонялся от жизни с христианами, стараясь переезжать из одного татарского селения в другое. Я постоянно находился в обществе мулл, усердно поучавших меня своей вере. Однако же совесть мучила меня и побуждала посетить своих родителей. Я заехал к ним и даже пожил у них почти две недели. Хотя я и старался скрыть от них свое мусульманство, но они догадывались, что во мне что-то не христианское… Аллаху своему я молился тайно. Жить в доме христиан «кафиров», хотя и родителей моих, мне стало тяжело, а потому я поспешил уехать от них. Я заехал сначала к мусульманам Тобольской губернии и был повсюду принимаем с радушием и обильно одаряем деньгами, собираемыми для меня по подписке. Почти в каждом селении мусульмане старались оставить меня на жительство у себя, но я еще на находил себе подходящего общества и переезжал в другое селение. Но муллы советовали мне еще продолжать мое «музафирство» и собирать себе побольше богатства; а особенно советовали посетить святых хазретов и стараться получить от них богатство для своей души — поучиться мудрости их. Но кроме сего, муллы советовали мне разъезжать среди русских христиан и своим личным примером соблазнять их и совращать в мусульманство, восхваляя привольную жизнь мухамедан. При этом научали меня пользоваться хитростию, ложью и всякими нечистыми средствами, где нужно, не жалея и денег. У меня же на это были и деньги, и умение держать себя истинным «правоверным» муслимом. Обращение в ислам кафиров есть самая важная из обязанностей мусульман, особенно же христиан совращать спасительно.

Оставив мусульман Тобольской губернии, я снова переехал в Пермскую. Сначала я пожил в Щадринском уезде, где много мусульман, и жил совершенно ничего не делая, переезжая лишь из деревни в деревню, собирая деньги и объедаясь на частых татарских обедах, устраиваемых для «музафиров» и «во славу Аллаха». Вращаясь среди мусульман, я совершенно развратился, перестал различать худое от доброго и предался только обжорству и женщинам, однако же не забывая пятикратного омовения и «намазов», — этой «гимнастики во имя Аллаха».

Таким образом, незаметно для себя, я стал бродягою по образу жизни и богохульником по вере. Я измотался и опошлел до мозга костей, стал «татарином» в полном смысле, хотя прежде был христианином, и по-детски искренним. Эта-то прежняя жизнь иногда, в минуты забвения настоящей суеты, в тиши от татарской жизни, в поле, или на берегу реки, в лесу, — нет-нет да и припомнится, и притом так ярко, что я, хотя ненадолго, забуду свое мусульманство и всю гадость своей жизни. Невыразимая тоска захватит мое сердце, и я бываю готов все бросить и опомниться… Но лишь предстанет действительность, как я снова погружаюсь в жизненное татарское болото, увлекаясь пакостями.

Бродяжить я привык не на шутку, и потому подолгу не оставался на одном месте. Я задумал идти пешком в Казань и пошел не торопясь; прошел много сел и деревень, миновал г. Екатеринбург, Кунгур, и направился далее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: .Восточная Сибирь и Дальний Восток, .Маньчжурия, .Монголия, .Пермская губерния, .Тобольская губерния, 1876-1900, 1901-1917, Иркутск, Камышлов, ислам, история российской федерации, казанцев степан степанович, православие, русские, семья, татары, учеба/образование
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 37 comments