rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (3)

С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.


XVII. О святых

Между разговорами я узнал, что в соседней деревне Кузмияровой живет святой хазрет — старый мулла, а у него два сына. Мне захотелось познакомиться с ними. Нигамай согласился проводить меня к ним только завтра, а сегодня звал к мулле Вахиту. Мой спутник, Магусум, уже несколько раз просил Нигамая не оставлять меня и помогать мне, расхваливая меня за мои добрые мусульманские качества. «Никогда не оставлю, — сказал тот, — Муртаза еще первый живет у нас», и в доказательство этого дал мне пять рублевиков. Мы тотчас же совершили молитву за Нигамая, который находился в восхищении от наших почестей, довольный Магусум скоро уехал домой, а я остался гостить у Нигамая в д. Чувашевой на несколько дней. К Вахиту-мулле мы не пошли, ибо он сам явился к нам. К Нигамаю собрались сыновья его и еще несколько однодеревенцев; пили и ели до полночи. Нигамай и муллы имели серьезный разговор о том, как бы восторжествовать над христианством; они очень радовались, что я принял их веру.

На другой день мы отправились к святому в Кузмиярово, заехав предварительно к сыну его Хазрету-мулле. Хазрет дал мне 1 рубль и предложил идти к отцу своему. Во дворе встретил нас младший сын святого, обменялся с нами «салямом» и проводил нас в особую приемную, где был уже накрыт стол для чая и особая скатерть на полу, а вокруг ее несколько подушек для гостей. Вскоре я заметил приближающегося к нам высокого седого старца, с длинной бородою, а на голове его тюбятейку, шитую золотом. Старец был в шелковом халате серого цвета. Старца вели под руки сын его мулла и Мустафа-мулла. Старец непрестанно читал молитвы дрожащим голосом. Когда он взошел в приемную, мы все встали. Святого посадили на груду подушек, шитых шелком. Он был совершенно слеп, и потому не мог видеть, кто где сидит. Старший сын его сказал мне, что слепцу 90 лет. Я подошел к старцу и поздоровался с ним. Старец читал молитву и благодарил Бога за то, что мы посетили его. Нигамай рассказал старцу мою историю принятия мусульманства и добавил, что «этот Муртаза очень образованный человек и из богатого семейства; принял нашу веру уже 8 лет тому назад и хочет остаться на жительство у нас»…

Не дав Нигамаю договорить, старец воскликнул:

— Ой Алла! стар я и слеп и не могу видеть этого человека, которого ты полюбил больше, чем нас…

Он заплакал как ребенок, заплакали и мы, глядя на него.

Старец продолжал:

— Не доживу я… не увижу новую жизнь мусульман… Эй Алла, Алла!.. Как хорошо заживут дети наши, свободно славя единого Аллаха… Где ты, Муртаза, наклонись ко мне.

Я наклонился.

Старец положил свои руки мне на голову, как бы благословляя, и со слезами проговорил:

— Вижу, что Аллах избрал тебя себе; да сохранит же он тебя: ты будешь у нас великим муллою…

Очень сильное впечатление на меня произвел этот старец своим предсказанием мне великой будущности среди мусульман. Нигамай постарался быстро распространить между народом это пророчество «святого», и ко мне стали приходить не только мусульмане, но и русские, относясь ко мне с особым почтением. После этого меня проводили на самой лучшей лошади в мою деревню, Елпачиху. Когда о том же узнали и в Елпачихе, то все стали превозносить меня на все лады: «Старый мулла все знает и всегда говорит правду…» С этого времени мне стали с особою силою внушать вражду к христианству и научили усиленно проповедывать мусульманство среди христиан. Над этим я серьезно задумался… Во мне возникла жалость к христианам. Хотя я уже и научился вооружаться против христиан, но что-то меня сдерживало и препятствовало моим порывам.

После этого ко мне явился сын Муртазы-хаджия, Сайыдзян, и позвал меня к своему отцу. Мы явились к нему, когда он сидел уже за столом в ожидании нас. Он припас для меня громадный кусок мяса от только что заколотой жирной лошади и «во славу Аллаха» заставил меня есть его.

— Садись, Муртаза, гость будешь.

Во время нашего чаепития и еды, во двор заехал какой-то крестьянин на хорошей лошади с новым тарантасом. Привязав лошадь, он вошел к нам в комнату. Мужик не признал во мне русского, ибо я был теперь уже татарином по душе и одежде, с бритою головою и с тюбятейкой. Борода моя и усы были подстрижены по-татарски, на ногах были «читыки».

— Здравствуй, Муртаза, здравствуйте, князья, — сказал русак и поклонился всем.

— Здравствуй, Прокопий, — сказал хозяин, — как твои дела?

— Да что наши дела, известно — недостатки: 5 человек детей, жена, а земли мало; если бы не заработок в кузнице, то хоть помирай.

Мужик что-то пристально посмотрел на меня и на Сайыдзяна, да так недоверчиво, что я даже сам стеснился и хотел уйти.

— Ничего, говори, Прокопий, это сын мой, а это друг мой близкий, тоже как сын.

— Вот что я хотел сказать: у вас все-таки хорошо живется: ты давно зовешь меня в свою веру… Если дашь мне 500 р., я готов перейти завтра же. Люди говорят, что наш человек, который перешел в вашу веру, зажил богато. Ваша вера, видно, настоящая, коли Бог дела ваши так направляет.

— Слушай, Прокопий, если ты пойдешь в нашу веру, то я и тебе помогу. Ты знай, что мы не жалеем денег на такие дела. Вот тому Муртазе я дом подарил, да еще надстроить его хотим. И строевого лесу я даю ему, а Нигамай берет на себя работу, плотников нанимает на свои деньги… И ты не пропадешь у нас: дом получишь, земли дадим, денег дадим — живи знай.

— А коли так, то я готов перейти в вашу веру со всей семьей.

Я слушал этот разговор и видел, как Прокопий падал в пропасть, из которой ему уже не выбраться. Я сначала желал обратить мужика в мусульманство, одобряя планы Прокопия. Но теперь вдруг почему-то мне стало жалко его: во мне проснулось что-то забытое ли, или заглушенное. Как будто любовь ко Христу Спасителю загорелась во мне и как искра света осветила сердце мое. Я вдруг как бы понял свою погибель в мусульманстве и сознал всю грязь и мерзости его. Я устыдился самого себя. Мне почувствовалось, что Христос своею любовию коснулся сердца моего, окосневшего в грехах… Мне сделалось стыдно смотреть на свет Божий, которым я, отступник, не достоин и пользоваться. Чувствуя и переживая свою виновность, я невольно пожалел Прокопия, продающего Христа и совесть свою за 500 руб., и за это ничтожество лишающего все свое семейство небесного богатства. Я забыл свою опасность, находясь в когтях Аллаха, владыки зла, самолюбия, плотоугодливости и всех пороков. Один погибший Прокопий был предо мною; я решился постараться убедить его остаться в единении со Христом и не губить всего своего семейства. Я злился на себя за слабое знание христианства и за недостаток красноречия, которое сейчас было нужно для убеждения Прокопия. Однако я почувствовал в себе некоторый прилив знания и умения говорить. Я начал:

— Прокопий, искренно ли желаешь перейти в нашу мусульманскую веру?

Чисто русское мое наречие, по-видимому, поразило Прокопия; он вздрогнул и с недоумением смотрел на меня.

— Не бойся — это я, тот самый человек, о котором ты слышал и только что разговаривал; я уже сменил Христа на Мухамеда…

— А, вон что?! а как ты похож на татарина! я думал, что ты из богатых башкиров.

— Нет, я самый и есть новый мусульманин, Муртаза.

— А уже если так, то ты, друг, научи меня, как лучше поступить; ты, говорят, в этих делах мастер…

— Ну, давай поговорим. На самом деле ты желаешь отступить от Христа и молиться Аллаху с мухамеданами?!

— Ой, что ты! и не говори лучше!..

— Истинно, верно, что ли, понимаешь ты ихнюю веру, лучше, что ли, она?

— На вот тебе, да как же не лучше… наши-то ведь не жалеют нашего брата мужика; хоть пропадай с голоду, а им только смешно, не помогают.

— Ах ты, Прокопий, так из-за этого разве можно переходить в другую веру? А ты прежде вдумайся, не шайтан ли смутил твою душу и тащит ее за собой? А еще надобно посоветоваться с добрым человеком, и лучше всего со своим священником, они сведущи в этом деле и поставлены на то, чтобы давали ответ вопрошающему и сомневающемуся в религии. Вот я ни с кем не советовался и действовал по своему усмотрению… и очень может быть, что ошибся… да, должен признаться, что-то тайное терзает мою совесть: не от истинной ли веры я отпал?!.. А я ведь не продавал веры, я ушел по убеждению, думая, что у татар истина, а не у христиан.

— Да у нас и попов близко нет, да если бы и были они, то я к ним не пошел бы, потому что сам уверен, что хорошо то, что я делаю; они пусть учат самих себя…

— Прокопий, ты напрасно веришь своим выводам и не так понимаешь священника.

— Они только обманывают нас!..

— Слушай, Прокопий, не горячись; они хотя и худо живут, а их советов ты должен слушать, тогда убедишься в своей ошибке; они поставлены Богом для народа. Я говорю это по-христиански; чтобы увлечь тебя, ничего не понимающего, в мусульманство, я не могу… Ты идешь на верную гибель…

— Как на гибель? Ведь ты пошел же в мусульманство?

— Верно, Прокопий, но я пошел вполне убежденным, искренне, не за деньги, и мне не улучшение жизни понадобилось, а спокой для души. Притом же за эти 8 лет я постепенно и окончательно отступился, забыл христианскую жизнь; однако и теперь еще не нашел прочной опоры жизни, все чего-то не хватает, ищу и не найду, как будто потерял устойчивость жизни…

— Ну уж это ни к чему, Муртаза, ты не то говоришь мне, или будто не советуешь мне; верно ведь?

— Не горячись, Прокопий! а тебе, видно, только жить получше надо, да? О душе-то своей ты не подумаешь? Ответь-ка мне на это! Шел бы ты за Каму на заработки, там хорошо платят и зимой жить там хорошо, квартиры хорошие. Через Каму можно перейти вброд здесь, ниже Осы: возьми жену и детей за руки, да и веди через Каму, жадно поглядывая на другой берег.

— Да я, Муртаза, вброд не пойду никогда.

— Почему же?

— Потому что Кама-река глубока, да и широка… Ты лучше говори мне о деле, а не о Каме; я не намерен по рекам бродить.

— А, это ты понял; пойми же и то, что… <Страницы 30—31 отсутствуют>


[XVIII]

<Страницы 30—31 отсутствуют> …к самым большим святым я задумал съездить в том же 1910 году. Хайдар рассказал даже несколько чудес и предсказаний этих святых. Вот один из рассказов Хайдара о том, как один святой усердно молился Аллаху.

— Не так давно это было, мой друг Муртаза, — начал Хайдар. — В 1905 году я первый раз отправился в Мекку и Медину, а по пути стал заезжать к великим людям, да сохранит их Аллах. Тогда я шел, не имея при себе денег, а пользовался только тем, что давали мне избранники Аллаха. Нужды не ощущал ни в деньгах, ни в хлебе, ни в добром слове, и таким образом и добрался до Киевской губернии, конечно, не пешком, а по железным дорогам. В Киеве я встретил старого муллу, также проезжающего в Мекку. Мы познакомились с ним и даже подружились и решили ехать дальше вместе. Мы разговаривали о великих людях из мусульман, какие есть у нас на родине, а он рассказывал о великих людях около Киева. Мулла Мустафа, мой спутник, предложил мне заехать к одному святому, которого зовут Гарей-мулла-ишан. Мы заехали; он живет недалеко от железной дороги, в громадном собственном доме. У него мы встретили много посетителей из разных губерний; он особенно любил принимать хаджей, идущих в Мекку. Мы представились Гарею, и он принял нас любезно, проводил в особую комнату, предлагая ночевать. Вещи свои и верхнюю одежду свою мы оставили в другой комнате. Мы остались одни, а Гарей ушел к другим посетителям. Мы пили и ели, и отдохнули до вечернего намаза, после которого к нам пришел сам Гарей, да хранит его Аллах. Он расспрашивал нас, почему мы едем в Мекку и Каабу. Мы искренно рассказали ему, что Мустафа-мулла разбогател, а я возымел желание молиться на могиле Мухамеда, да будет над ним мир, и принести посильную жертву той святыне. Мустафа-мулла взял с собою 1200 руб., а я только 500 р., которых, думаю, достанет мне на дорогу туда и обратно. Затем мулла Гарей сам рассказал, как он ездил в Мекку и Медину в прошлом 1904 году. Мы со вниманием слушали рассказы великого хазрета. «Я в прошлом году рано отправился в путь к Каабе и для сего захватил с собой побольше денег для раздачи милостыни бедным. Аллах помогал мне наживать состояние, и я в свою очередь отдавал из 10-й части на благодеяния. Вам известно, что хаджии всегда помогают бедным. По России я ехал по железной дороге, а по Турции вздумалось пройти пешком. Я пошел тихо, как мусафир. Я уже целый месяц был в пути, когда мне попался в горах охотник средних лет. Мы обменялись с ним салямом; он спросил меня, кто я и куда иду. Я отвечал, что меня избрал Аллах для поддержания правоверных, я ишан-мулла NN. Охотник слышал уже от моих предшественников о славе моей, о добрых делах моих, и он пал на землю, кланяясь мне. Он сказал: „Я сам не могу вернуться домой, а ты иди, отдай моей жене вот эту записку и она примет тебя, ты будешь как дома до моего прихода, а я приду чрез 6—7 дней“, и охотник указал мне дорогу. Мы расстались. Вечером того же дня я вошел в дом охотника совсем неожиданно, потому жена его, красавица, не успела закрыться; она выпрямилась и смотрела на меня. Я только в первый раз в жизни своей увидал такую красоту. Я просил ее успокоиться и подал ей записку мужа. Она успокоилась и стала служить мне. Я долго смотрел и любовался ею, так что совсем увлекся красотою ее. Я не выдержал и сделал предложение ей… Она отказалась. Я напомнил ей, что у мусульман разрешается женщине для мусафира… „Знаю я это, великий мусафир, — сказала она, — но я люблю мужа своего Зялялетдина и готова не послушаться Мухамеда на этот раз; он, видно, не знал, что я так буду любить мужа своего“. Во мне разгорелась страсть и я совершенно забыл, что иду в Мекку; я стал предлагать ей деньги от 10 р. На мое предложение 100 руб. за день она согласилась. И первые сутки прошли в развлечениях быстро, а затем вторые и третьи, и таким образом прошло семь суток; на 700 рублей у меня денег убыло в кармане. На 8 день мы заметили в горах шедшего к нам человека, — это был охотник, увешанный добычею. Пока муж был еще далеко, я снова устремился к Сатыре, но она не обратила на меня внимания. Я сразу предложил ей 300 рублей и был удовлетворен… Сатыра приняла совершенно спокойный вид и невинное выражение. Она бросилась навстречу мужу с особенными нежностями, ласкалась к нему и хвалила за изобилие добычи. Я благодарил Аллаха, что наш роман кончается так благополучно. И охотник вместе с нами молился. Он спрашивал меня, хорошо ли было мне в его доме. Сатыра опередила меня и сказала: „Аллах послал нам мусафира… он все только молится и молится…“ А я только добавил, что только в молитве я нахожу усладу жизни и отраду сердца. Зялялетдин сказал на это: „Только благодаря встрече с тобою я столько набил дичи… Приготовь нам, жена, пообедать, и мы поедим во славу Аллаха…“ После этого я вполне убедился, что Аллах покровительствует мне, и совершенно успокоился, мы много ели и пили, благодаря Аллаха всяк за свое благополучие. На другой день я отправился в путь. Мне предстояло ехать на пароходе в сторону Мекки. В упоении страстью с женою охотника-стрелка я забыл, что иду молиться, но на дорогу требовалось еще рублей 300, тогда как у меня осталось только 120 р. Я горько раскаивался в своей неосторожности и со слезами стал умолять Аллаха: „Ты, Аллах, хранитель хаджиев, в чужой стороне испытал меня, внушив влечение к Сатыре, жене Зялялетдина. За это влечение я уплатил 1000 руб., взятые на расходы в пути. Если в этом была воля Твоя, о великий Аллах, то ты научи меня, где взять денег, чтобы совершить этот хадж, Мухамедом завещанный, ибо я искренно желаю исполнить и его завет, как твой завет исполнил в доме Зялялетдина…“ И вот, как только я исполнил молитву, как слышу чей-то голос; я посмотрел в ту сторону, откуда был голос, и увидел старца муллу, который сказал мне: „Слушай ответ Аллаха, иди на пристань и жди денег — один человек принесет их тебе и даст“. Я поклонился старцу до земли. Но когда я встал, то вместо старца я увидал дерево с множеством плодов… которые я стал брать и есть. Старец же стал невидим. Это, видно, Ангел Божий был тут. Я пришел на пристань и стал ожидать отхода парохода. На другой день рано утром я увидел на пристани охотника, как будто кого-то разыскивающим. Я подумал, что он ищет меня, чтобы убить меня за мой поступок с его женою. Я бросился бежать, а охотник за мною. Когда я, задыхаясь от сильного бега, упал, охотник догнал меня… Я стал умолять его о помиловании. Он поднял меня и стал рассказывать: „После тебя ночью жена моя во сне стала бредить и рассказала все, что вы с нею проделывали без меня. Когда она проснулась, то и наяву созналась, что, согласно нашего закона, она отдалась хаджию на семь дней… Я одобрил ее поступок и потребовал от нее взятые у тебя деньги… на вот, возьми их обратно; мы и тем счастливы, что ты посетил нас и что Аллах сподобил нас принять и угостить тебя, великий мусафир“. Я взял деньги и поехал продолжать хадж… Великий Аллах в искренних своих!.. — воскликнул Гарей-шейх. — Вот и вы, Мустафа и Хайдар, в эту поездку должны испытать что-нибудь…» Мы просили его помолиться об нас Аллаху, а он отвечал: «Я уже молюсь, и он много сделает для вас». Мы ночевали у Гарея, а затем продолжали путь свой.

Хайдар закончил свой рассказ и, покушав как хаджий — один за пятерых, — оставил нас. После же того хозяин дома, Магусум, восхвалил Хайдара, рассказывая про него такие гадости, каких нельзя описывать здесь, но и умалчивать не приходится. Так, отправляясь в Мекку, он собирал пожертвования — деньги и разные вещи; и подаяний было много, с просьбою к нему о молитве на св. месте. Женщины и девы приносили хаджию свои особые пожертвования, в виде предложения сблудить с ними в честь Мухамеда и во славу Аллаха… И жертвовали они собою хаджию, для передачи на св. место. И Хайдар охотно принимал эти «пожертвования» и «благотворение» и молился за них в Мекке, о чем уведомлял женщин письмом. Женщины радовались и другим сообщали эту радость. По примеру их, жертвовали Хайдару и другие, которые в свою очередь похвалялись своим даром «в честь Мухамеда и во славу Аллаха», а Хайдар охотно принимал эти пожертвования. После сего сам Хайдар мне лично говорил, что «в нашей деревне, Муртаза, в Кудашевой, нет ни одной честной женщины и девушки, ибо они честность свою отправляют со мной в Мекку и Медину». Мне самому хотелось взять себе жену из деревни Кудашевой, ибо там девушки красивые; но после похвальбы Хайдара отпала всякая охота… А нужно сказать, что Хайдар очень красивый мужчина, с черными быстрыми глазами, и хороший говорок. Он родом из Елпачихи, а женился на кудашевской девушке, тут же поселившись на житье, для развращения тамошних девушек. Впрочем, разврат у них не считается позором, ибо они часто отдаются «джигитам» во славу Аллаха. От Хайдара женщины даже и не закрываются… «Он ведь в Мекку часто ездит…» И от женщин увозит нечто самое ценное в мусульманское «святое место» в жертву Аллаху и Его пророку… Правда, мусульмане все это тщательно скрывают; но, когда я собирался сам в Мекку, то и сам собирал эти пожертвования в изобилии. В таком богохульном заблуждении я сам был 9 лет. Мусульмане готовы до драки защищать и скрывать этот свой позор, но это только для отвода глаз. Факт посылок верен, ибо иного плода от Мухамедова учения и быть не может. Как от горькой осины не родится апельсин, так и от блудника-прелюбодея, Магомета, не может быть благочестивых последователей. Вот и я, окаянный, погряз в это вонючее болото, стремясь брать красивые плоды и ядовитые цветы. Я несколько раз окунулся в эту вонючую тину. Магусум много и других гадостей рассказывал из жизни Хайдара.

Наслушавшись таких грязных рассказов, я стал собираться в мечеть: сделал «полное омовение», надел халат и чалму; в мечети я усердно молился, читая бессознательно арабские молитвы, находя вполне достаточным наше моление для благочестия и спасения души, и замечательно, что, несмотря на такую бессмысленную молитву, я вполне был искренним и благочестивым и, вероятно с помощью диавола, получал душевное спокойствие или, вернее, какое-то отупение. Но вот теперь я чувствую совершенно иное успокоение души и радостное настроение во время христианской молитвы в храме. На душе ощущается чистота и отрада, сам как будто перерождаешься, является жизнерадостное настроение. После же мусульманской молитвы, пропетой или провинченной в мечети, всегда остается какая-то тревога, радости и веселия сердцу не бывает, душа не бывает вполне удовлетворенною, она чувствует еще высшую потребу, жажду чего-то благородного, святого. Я теперь думаю, и даже убежден, что мухамеданский Аллах есть никто иной как первое лицо темных сил, т. е. падший Денница. Я постоянно ощущал это, но приписывал это чувство недостатку моей веры в того Аллаха — источника зла для души и выбудителя чувственности. Возвратившись домой с «намаза», я улегся спать.


XIX. Увещания

На другой день утром я, по телеграфу, получил вызов к приставу 4 стана Осинского уезда, к 10 ч. утра на 17 мая. Сын Муртазы, Сайыдзян, заложил пару лошадей, и мы с ним поехали в г. Осу. Провожать меня собралось много народа, с советами, как говорить с приставом по моему делу. Многие давали мне деньги, уговаривая не соглашаться идти обратно в христианство. А иные угрожали мне, если я уйду обратно. Но учить меня нечему было, ибо я сам знал, что нужно делать и говорить. Приехали в Осу, и я к 10 часам отправился к приставу; меня вызвали в канцелярию. Я был одет в длинный татарский кафтан серого дорогого сукна, с тюбятейкою на бритой голове, в читыках на ногах. Никто и не подумал, что я тот русак, которого вызывали.

Пристав смотрел на меня с удивлением и спросил:

— Что заставило вас менять веру?

— Мои искренние убеждения в истинности и спасительности мусульманства, — сказал я.

— Да это невозможно, если ваши предки были православными.

— Что мне предки! Я сам должен искать и познавать истинного Бога и веру — а к тому же я девять лет мусульманин и достаточно убежден, что ислам есть чистая истина, и православие совершенно пало в моих глазах. В мусульманстве я нашел успокоение моей душе, а потому ни угрозы, ни даже смерть не заставят меня отступить от ислама как чистой истины. Я готов отдать себя на страдание и умереть с радостию за исповедание единого Бога и Его пророка Мухамеда. К мусульманству никто не совращал меня — я сам иду к истинному свету в полном сознании. На меня не повлиял даже отец мой, весьма религиозный, хорошо воспитавший меня в христианстве. Я сам познал Единого Аллаха Мухамедова, и иду по избранному пути бескорыстно. Из некоторых случаев моей жизни я усматриваю, что сам Аллах призывает меня по особому своему избранию.

Все, что было на душе у меня, я высказал приставу; ни угрызения совести, ни раскаяния я не ощущал, ибо действовал по убеждению.

От пристава меня отправили на увещание к миссионеру, протоиерею Сретенской церкви. Докладывая ему, обо мне доложили как о татарине. Батюшка вышел ко мне и заговорил первым.

— Вы зачем же это уклоняетесь от православия? — спросил он.

— Я давно уже не православный и 9 лет исповедую веру Мухамедову, так что теперь можно считать меня вполне мусульманином; теперь я хочу только «формального» признания меня мусульманином, хотя и без формальностей можно жить. Я уже никогда не возвращусь в христианство, и напрасно вас беспокоят.

— На моей обязанности лежит увещание заблуждающихся, — отвечал о. протоиерей.

— Никакие увещания теперь не подействуют на меня, ибо я окончательно окреп в Мухамедовой вере, которую признаю истинною, богооткровенною.

— Мухамеданская вера не может быть богооткровенною… Вы, вероятно, обратили внимание только на их омовения и мнимую чистоту плоти их; но омовения их не очищают совести души от грехов. Или вас прельщает их многоженство, выражающее всю животность мусульман, как равно и обжорство их «во имя Аллаха»?

— Вот именно за омовения и чистоту я считаю мусульманство лучшим, ибо, стоя на молитве, мы беседуем с Богом; а если будет чиста плоть, то и душа будет чиста. И многоженство их хорошо, чтобы человеку не согрешить с чужою… ибо, если одна жена у меня заболела, то есть в запасе здоровая… Или хотя во время регулов… Я же человек здоровый, сильный… разве к чужой жене идти? А ведь сказано: не пожелай жены ближнего… В этом случае у христиан плохо: согрешил с чужою, и дорога в рай загорожена… У мусульман эта животность есть только исполнение воли Аллаха и облегчение пути в рай… И обжорства у мусульман нет, мы только пользуемся дарами Божиими, назначенными нам в пищу… Поэтому же и во время «уразы» нам дозволяется есть, сколько сможем, мяса, масла, молока, не так как у вас, христиан: едите «постное» сколько угодно, день и ночь. Это, батюшка, не пост.

— Это еще не доказывает, что христианская вера небогооткровенна; она всеми просвещенными народами признана за истинную богооткровенную. Смотрите, сколько чудотворений являет Господь христианам! Мощи святых имеются только у христиан, и чудотворные иконы также. Во всем Господь Иисус Христос проявляет свою любовь к людям. А что Аллах дает мусульманам, кроме духовной гибели? Укажите хотя одно чудо из жизни мусульман, за которое можно было бы почесть мусульманство богооткровенным?!

Но я, как не верующий в чудеса, отвергал их и старался еще доказать, что и у мусульман они бывают, когда они искренно чего-нибудь пожелают.

— А мощи только обман народа: засушите труп, вот и мощи…

Затем я набросился на иконы и украшения в храмах. Я доказывал, что лик Христа неизвестен, и живописцы пишут Его с натурщиков; а особенно никто не видал всей Троицы… св. писание говорит, что кто увидит Бога, тот умрет, и снять с Него портрета никто не может:

— Бог, конечно, есть, но он имеет одно лицо, а не три; Он родить не может, как бы вы этого не утверждали. А у вас и Спаситель в разных видах: то черный, то рыжий, то такой, то иной: поставь рядом две иконы Его, и окажутся они непонятными. Навешиваете на иконы золото, серебро, драгоценные камни по-язычески… тогда как Богу нужно душевное золото (которого у мусульман нет), добродетели. У вас в церквах разновидная торговля — свечами, маслом, иконами, крестами, разными рукодельями, тогда как Христос выгонял торговцев из храма. Стало быть, вы поступаете против воли Христа. Выходит, что кто-то обманывает в этом христиан. Вот представьте, что два человека пошли молиться — один в церковь христианскую, а другой в мечеть; они оба бедны и не знают, чем завтра накормить семью; они вошли с благовением и, наклонившись, молятся. Мусульманин искренно просит своего Аллаха о помощи, не поднимая глаз кверху, и, в конце молитвы, почувствовал успокоение, и, возводя очи к небу, благодарит Аллаха в уверенности, что получит просимое. Молится и христианин. Но, возведя очи к небу, он увидел на иконах золото, серебро и драгоценные камни… У него пропало молитвенное настроение, явилась жадность к наживе: «На что это богатство Богу, Он ни в чем не нуждается… Приду ночью и украду золото и камни… тогда заживу в богатстве».

Очень много мы говорили с о. протоиереем, который всячески старался внушить мне любовь к церкви Христовой, но я упрямился до последней степени… и старался не слушать его добрые наставления, а потом и совершенно отказался от разговоров, заявив ему, что теперь нет никаких средств возвратить меня в православие: ни из страха смерти, ни из-за денег я теперь не отступлюсь от истины Мухамедовой. Батюшка жестоко скорбел за мою погибель. А я с восторгом взывал: «О Аллах, как тяжко заблуждаются христиане! Даже священник — человек образованный — не может понять, что мусульманство выше христианства и идет от тьмы к свету. Несчастные! Они не знают истинного Бога». Я стал прощаться с батюшкой, а он дал обещание молиться о спасении меня от великого моего заблуждения, что я принял холодно и даже с усмешкою. Но вот теперь я понял силу его святых молитв, возвративших меня в церковь Христову. Теперь я со слезами благодарю батюшку за его святые молитвы. Батюшка просил меня еще заехать к нему, но я не заехал. А теперь совесть мучает меня за то злословие, какое я высказывал пред батюшкою на христианство.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: .Пермская губерния, 1901-1917, Оса, дервиши/ишаны/суфизм, ислам, история российской федерации, православие, русские, татары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments