Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (5)

На этот раз ничто уже меня не задерживало, и многие побуждали меня скорее ехать к святому Зайнулле, ибо Зайнулла знает уже мое желание и давно ждет меня. Я начал собираться в Троицк. Денег у меня было более 400 рублей. В моей памятной книжке было два удостоверения, данные муллами: одно в Манджурию, и от старика муллы-резаки в том, что у меня природный полный «суннет», дарованный Аллахом без обрезания, только по любви своей. Пред отъездом мне стали еще приносить деньги и просили передать «салям» Зайнулле… все были в страхе, как бы Зайнулла не послал на них какую-нибудь беду… посылали ему деньги во умилостивление, и я сам стал даже бояться его, боясь об нем даже подумать что-нибудь худое, ибо всему говоренному об нем верил, что еще сильнее влекло меня к нему, чтобы убедиться во всем лично. Я пошел к мулле Гаривзяну проститься и заявить, что завтра я выезжаю в Пермь, а оттуда по железной дороге поеду до Челябинска, и затем в Троицк. Гаривзян дал мне такое удостоверение: «Этот брат наш, Муртаза-эфенди Азьматов, искренно исполняет ислам в течение девяти лет; по его жизни видно, что Сам Аллах избрал его в пример кяфирам и для вразумления самих мусульман: у урусов он был чуть не попом и много знает по-ихнему, так как многому учился в высших школах; много ездил по разным городам и изучал разные веры. Великий Аллах взял его Себе, и Муртаза теперь мусульманин; родители его очень богаты, но только самые черные кафиры. По нашему же шаригату таковым, как Муртаза, следует помогать, не жалея средств; поэтому обращаемся ко всем правоверным: помогайте этому человеку, с кем бы он ни встретился в пути; для таких людей жалеть нельзя. Помогайте же ему и храните его! К сему прикладываем руки муллы аула Елпачиха: 1) старший мулла Кошав Тюмисев, 2) старший же мулла Гаривзян Адутов, 3) младший мулла Имам Габдулла Абашев». Потом я прощался с богачами, которые давали мне деньги и угощали. С последним я прощался с Галимуллой Мурсалимовым, у которого была сильно больная мать, и он желает вылечить ее. Но кто же вылечит ее, кроме Зайнуллы, к которому я еду? У женщины были нарывы на руках и на ногах, а потому Галимулла просил меня, чтобы я передал «святому» деньги и просил бы у него лекарства для матери, «а болезни он и так знает, хотя и не говори». Я взял деньги и обещал передать их по назначению. Галимулла крепко верил святому и надеялся на его помощь. Уезжая, я говорил всем, что скоро возвращусь. Я просил даже Тюмисева припасти для моей постройки моху.

Ночью мы с ямщиком выехали. От Елпачихи до Култаевой, куда мы направлялись, было 85 верст; а по пути до нее были все русские селения, в одном из которых ночевали. В Култаевой живет известный богач-башкир, Зиялитдин Мурзыкаев, славящийся своим остроумием. В прошлые годы он был доверенным и ходатаем пермских башкир пред русским правительством. Он показывал мне и документы, свидетельствующие о бывшей некогда его важности. Зиялитдин родом из Елпачихи; он любезно принял меня и угощал меня всем, что можно было найти лучшего. После обеда я рассказал ему о своей жизни, о своем обращении в мусульманство и о желании видеть св. Зайнуллу.

— О Муртаза! поезжай скорее к нему — это самый великий святой во всей России. Гарифулла Кейеков курдымской тоже святой, но не такой, как Зайнулла; я его сам видел, и он предсказал мне всю жизнь, и все исполнилось… Лет 15 тому назад я случайно встретился с Зайнуллою на пароходе около Казани. Я в то время жил богато, ездил в 2 и 1 классе; меня представили Зайнулле по его просьбе; по-видимому, кто-то ему уже говорил о мне в Омске. Как я вошел в его каюту и поздоровался с ним, он мне и говорит: «О Мурзыкаев, ты очень богатый и добрый, а в Мекку ни разу не ездил… Что же ты долго лежишь дома; поезжай, или дома добрых дел больше делай; ведь в могилу с собою не возьмешь богатства». И вот мое богатство стало убывать; я три раза женился, завел знакомство с русской знатью и т. обр. запутался в делах. Бывало, поедешь на охоту на тройках на пяти, за зайцами, да рублей 300 в день и прибьем; а после такой жизни я запил водку и все размотал. Вот, Муртаза-эфенди, и сбылось предсказание Зайнуллы, что в могилу не возьмешь богатства. А, однако же, пожертвовал Зайнулле 100 рублей, а он и спасибо не сказал мне. Теперь я не богат, но все-таки жить можно.

— Да ведь у вас и теперь много всего, — сказал я.

Но Зиялитдин только вздохнул и сказал:

— Если бы не проклятый Зайнулла попал тогда на пароход, я и сейчас жил бы богато.

Я немало удивился этому рассуждению.

Зиялитдин выяснил мне, что этот «святой» знает мысли всех правоверных.

— И вот я укоряю за то, что он, зная мое богатство и добродетели, давно ожидал от меня много денег раньше встречи нашей: он желал, чтобы я задобрил его, и тогда не случилось бы моего разорения. А я замедлил это пожертвование выслать, вот и случилось разорение…

На другой день была пятница и мы пошли в мечеть. Я одел новый кафтан и хорошую бухарскую чалму. В Култаевой уже знали, что я приехал, и весьма многим захотелось подержать мне руки в знак особого уважения как к праведному, а более темные мусульмане с благовением утирали лица свои полами моего халата или рукавами его. После намаза ко мне подходило множество народа для «подержания» моей руки, и по лицам их было видно, что все это проделывалось с ожиданием от меня какой-то благодати. Несчастные! не тут они должны искать Божию благодать и свет!.. Но жалкие мусульмане, как вот и я, в сатане ищут успокоения. После этого из мечети вышли и муллы. Старший хазрет пригласил меня к себе на чай. Но только что мулла отошел от меня, ко мне приблизился давнишний мой поклонник — башкир, еще при первом знакомстве со мною просивший меня помолиться Аллаху, чтобы он помог ему уломать одну женщину, отказывающуюся выйти замуж за него. Я обещал молиться, и вот теперь он говорит:

— Мулла Муртаза! Аллах тебя слушает, я получил ту женщину и она уже живет у меня. Приди к нам и принеси счастие жизни нашей: тебя Аллах любит; приди на обед, который жена моя готовит, а я пойду звать муллу.

Я согласился и пошел вместе с Зиялитдином. Оказалось, что тут назначено было бракосочетание хозяина. Мулла пришел и нараспев начал читать брачную молитву, по окончании которой все поздравили новобрачных, а потом принялись за еду. Я сидел рядом с муллою, на почетном месте; однако же мне почести было больше, чем старейшему мулле. Мы много пили чаю и ели масло с сдобными печениями. А в заключение нам предложили столько мяса, что самим хозяевам хватило бы его на полгода. Самые жирные куски подносили мне и мулле. Уже поздно вечером мы разошлись, а на другой день мне пришлось ходить по обедам и на чаи. Около десяти обедов и 5 чаев я вытерпел, а потом окончательно свалился, не имея возможности ходить. Наелся и Зиялитдин, ибо он не отставал от меня; он шибко стонал и молился, благодаря Аллаха за ниспослание обильной еды. А мне он говорил: «О Муртаза, твоя душа чиста и ходит пред Аллахом, а потому он и давал нам много есть». Вместе с ним и я был убежден в том же, ибо слишком великим почетом я пользовался от народа.

Ямизяна я проводил обратно еще вчера, а дальше до Перми обещались мои поклонники проводить меня. Только на 6-й день я выехал из Култаевой. Денег у меня было полно во всех карманах, а обедов «во славу Аллаха» я съел более 50-ти. Тогда я радовался этому, а теперь скорблю… Рано утром, прочитав молитву, мы поехали дальше, нашептывая разные молитвы. Мы выехали по направлению к большому тракту, но, проездив часа три, дороги не нашли; а к тому же поднялся буран, стало темно; мы метались в разные стороны, но дороги не было. Проплутав около 4 часов, мы подъехали к деревне, которая оказалась тою, из которой мы выехали. Приписывая это шайтану, мы вновь поехали, и на этот раз выехали на большой тракт благополучно, и в 11 часов приехали в Пермь. Прежде всего мы направились к пермскому ахуну, к которому у меня было письмо от брата его, азанчи, который просил брата принять меня возможно радушнее, ибо я «избранник Аллаха». Ахун принял меня очень любезно и хорошо угостил; он дал мне несколько рекомендаций к богатым купцам в Перми, и я до вечера посещал магазины многих мусульман и собрал немало денег. Но собиралось это не с целью наживы, а по повелению шаригата, который повелевает посещать всех и брать, если дадут. Значит, я выходил невольным продавцом совести. Не имея особых дел в Перми, я спешил ехать в Челябинск, а потому, распрощавшись с знакомыми, я отправился на вокзал и, заняв удобное место, лег спать. Но только что я заснул, как мне приснился неприятный сон. Мне снилось, будто я шел на богомолье в лучшем халате и чалме, предварительно сделав «тагарят», т. е. полное омовение. На пути читал молитвы; настроение мое было самое благочестивое. Но молитве моей все мешали свиньи, откуда-то явившиеся и привязавшиеся за мною, следуя за мною по пятам и хрюкая преотвратительно, как будто надсмехаясь надо мною. Я старался прогнать их, но они не отставали от меня. Я уже вдали вижу молящихся мусульман, и я затрудняюсь, как подойду я к ним с такими провожатыми, которых мусульмане страшно ненавидят, как и сам я. Я хотел бежать, а свиньи стали злобно хрюкать и неслись за мною, не отставая. Будто увидели это и мусульмане, и стали смотреть на меня с презрением, как уже на осквернившегося близостию свиней. Я будто взял палку и стал отгонять свиней, а они озлились и бросились на меня, чего я так испугался, что изо всей силы закричал: «Алла, Алла!» и проснулся. Сидевший против меня мужчина взглянул на меня и сказал: «Видно, хорошо что-то увидал во сне ты, знаком…» А я злился на него, да еще подумал, не колдун ли он и не он ли напустил свиней, и обругал его: «У, дунгус!..»

Таким образом я благополучно доехал до Челябинска. Только совершенно неожиданно в Екатеринбурге я увидел своего отца. Он шел около вагона по платформе; но он не узнал меня, да и узнать трудно было, ибо моя рожа настолько изменилась, что я, видя себя в зеркале, ничего прежнего в себе не видел и на Степана не походил, был настоящим Муртазою, чему даже радовался, думая, что сам Аллах меня перестроил: борода большая, голова бритая, шапка татарская… усы были обрезаны, глаза стали злыми, вся физиономия была какою-то страстною; я на все смотрел с презрением и с отвращением. Как же мой отец мог признать своим сыном такого отвратительного татарина?! И я рад был этому, даже послал по его адресу несколько ругательных слов, в мусульманском духе. В Челябинск я приехал утром и пошел искать для себя ямщика; но прежде направился к ахуну, а вместо него попал к молодому мулле, который оказался очень добрым. Я провел с ним около часа времени в медресе, во дворе мечети, рядом с громадным домом ахуна. Мулла посоветовал зайти и к ахуну, как к старшему духовному лицу в Челябинске. Я пошел к нему с черного крыльца и попросил доложить о себе. Но когда он вышел, то заявил, что он принимать меня не желает: «У меня масса торговых дел и очень много гостей». И, не сказав ни одного доброго слова, удалился не простившись. Он таким своим отношением вызвал во мне целую бурю злобы и проклятий; я сто раз назвал его свиньею: что он за ахун, когда не принимает мусафира?! он урус, он кафир… «О Аллах! накажи обидчика, — взмолился я, — и сделай из него нищего (хаирча), чтобы от его магазинов остались только воспоминания… О Алла! Алла!.. Помоги мне бросить этих неверных татар, которые кощунственно называют себя священным именем мусульман». Злоба во мне кипела неугасимая, неукротимая… Обругал я и весь Челябинск.

В Троицк повез меня русский хохол. И вот, как будто назло мне, он купил двух свиней и положил их на задок телеги. Сколько я ни просил его оставить свиней, он не согласился, а другого подводчика искать было уже поздно. Проклиная свиней и хозяина их, однако же я должен был ехать, не зная, что делать в одном экипаже с кафиром и его свиньями. Не знаю, как Аллах смотрит на своего верного Муртазу. От этой неприятности я готов был расплакаться. Наконец мы приехали в Троицк; ямщик завернул на постоялый двор, а я пошел искать себе квартиру около Зайнуллы-хазрета, так как предполагал бывать у него часто; в этом мне посчастливилось: я нашел квартиру как раз против дома хазрета. Мне пришлось теперь идти искать своего прежнего ямщика, чтобы взять у него свою поклажу; но оказалось, что он уехал и увез с собою мой багаж, которого было рублей на 50. Еще слава Аллаху, что деньги мои и документы были со мною, а то пришлось бы и с ними проститься. Вечером я вышел посмотреть постройки святого, а их оказалось целых два квартала. И все это построено на деньги несчастных паломников, обманываемых «святым»… Занимаемый им дом стоит рядом с мечетью; он весь выкрашен в золотую краску. Видно было, что «святой» обладает сотнями тысяч, что и подтвердил мне Гайнитдин, добавив, что хазрет дает взаймы миллионеру Яушеву по 80—90 тысяч в год на торговлю…

— Вот какой наш хазрет! — добавил он, — ему со всех концов земли тащат деньги… вот он и копит капиталы…

И мне невольно пришло на мысль: как это он разбогател со своею святостию?! Разве уже очень хорошо служит своему Аллаху?! Впрочем, вот и я, лишь только стал мусульманином, как начал уже богатеть.

Во время этого моего размышления ко мне подошел один мусульманин, довольно чисто одетый, поздоровался со мною и заговорил, допрашивая: откуда я и зачем сюда явился. И так как на улице разговаривать неудобно, пригласил его в свою квартиру. Там я рассказал ему о себе все подробно, и все свои мысли «выложил» ему напоказ; показал ему даже свои документы и удостоверения, данные мне Гаривзяном-муллою. Но он стал как будто недоволен, а когда наговорил ему о челябинском ахуне, то он, по-видимому, заподозрил меня в стремлении проникнуть во все сокровенное от христиан. А может быть и то, что он принял меня на самом деле за святого и чего-то боялся. Мне же, в свою очередь, показался слишком любознательным и подозрительным, недоверчивым и всем интересующимся, как бы выпытывающим. Выпытав от меня все нужное, этот человек ушел от меня; я стал торопиться совершать «намаз». После «намаза» я поспешил улечься спать. Но мне почти не спалось; все мысли мои были заняты предстоящею встречею с «святым» Зайнуллою. Только уже пред утром я немного забылся, но проснулся очень рано. После утреннего «намаза» я уже не ложился спать, но занялся чтением мусульманских книг и ждал 9-ти часов, времени «приема» у «святого» Зайнуллы. Но на мое счастие прием у «святого» начался с 8 часов, на час ранее обыкновенного. Это было так: в восемь прибежал в мою квартиру мальчик лет 14 и спросил хозяина:

— Где тут Муртаза-эфенди? Азьматов?

Тот указал на меня; тогда мальчик объявил мне волю великого хазрета:

— Муртаза-абзый, тебя зовет сам хазрет к себе, иди сию же минуту, рахим’им (пожалуйста).

Это несказанно удивило меня: как это хазрет мог узнать о моем имени и пребывании здесь, тогда как я еще никуда не ходил? Мне сейчас же пришло на мысль, что хазрет действительно святой и знает все по своей прозорливости. И Гайнитдин был немало удивлен таким оборотом дела и вниманием великого Зайнуллы к моему ничтожеству; он только шептал: «Алла, Алла…» Вместе с Гайнитдином мы пошли к Зайнулле; я шел впереди. С великим трепетом я вошел во двор, а потом в переднюю хазрета, и только направился к приемной комнате, как сам хазрет Зайнулла появился и протянул мне руки, приветствуя меня и называя по имени, как давно знакомого.

— Очень рад, что ты приехал ко мне, я давно жду тебя к себе, — сказал он.

Я начал было оправдываться в замедлении… но вспомнив слова о нем как о всезнающем, я замялся и спутался в оправданиях своих.

Хазрет начал спрашивать меня о здоровье Гаривзяна, Кошава, Габдуллы. Я сказал ему, что все эти хазреты здоровы и хранимы Аллахом, и шлют ему «салям».

— Знаю, знаю, Муртаза-эфенди… это добрые муллы…

Затем он подробно расспрашивал о других богачах в Осинском уезде, и я подробно говорил ему все, что было известно мне. Зайнулла остался доволен мною и был весел. И я был доволен хазретом, ибо он принял меня радушно, да еще я убедился сам в его святости и всезнании… ибо он угадывал очень многое, что от нас сокрыто. Далее, улучив минуту, я подошел к хазрету и подал ему деньги, данные мне для передачи Галимуллою, в счет за исцеление его матери. Зайнулла смутился и, помимо моего ожидания, стал расспрашивать меня, чем больна старуха. Мне была известна болезнь ее и я начал объяснять подробно, в чем она проявляется, — раны на руках и ногах. Но Зайнулла был в затруднении и, несмотря на подоспевшего к нему на помощь фельдшера, Фахрея-хальфа, состоящего у хазрета на жалованьи в 65 рублей, — уразуметь болезнь не мог. Конечно, они могли бы дать какой-нибудь травки и велели бы пить ее… Но своим подробным выяснением болезни и заявлением, что болезнь требует внимательного лечения, я дал им понять, что я кое-что разумею в медицине… и они растерялись…

И вот хазрет отвечает мне:

— Не могу же я знать, что у нее за болезнь, а потому и лекарства не могу дать…

Так он и не дал мне никакого лекарства, хотя деньги и взял. И вот моя вера в его святость поколебалась и во всезнание его я перестал верить. В душе я искал оправданий ему и начинал уже подозревать хитрости шайтана, омрачающего славу хазрета и старающегося представить хазрета в глазах моих ничего не знающим и только собирающим деньги… И я почти успокоился. Но следующее обстоятельство подогрело мое подозрение. В комнату вошли два мальчика 5—6 лет и не затворили за собою двери в соседнюю комнату; там я увидел сидящим того самого человека, который вчера вечером показался мне любезным и очень любознательным, теперь постоянно смеющимся и что-то оживленно рассказывающим своим собеседникам. Сегодня он уже не вышел ко мне и не разговаривал, ибо все, что ему нужно, он уже выпытал от меня и передал хазрету. Я теперь понял, почему «святой» Зайнулла знал мое имя и имена известных мулл Осинского уезда, как равно и цель моего приезда… Теперь понятно, почему он знает все происходящее даже и далеко от него. Я вчера выразил свое желание послушать мудрых советов хазрета, но хазрет, прочитав мои рекомендации как об ученом и святом человеке, теперь сказал мне, что довольно с меня и того, что я знаю, и что этого достаточно будет для будущих действий… Он как будто убоялся моей «святости» и встречи со мною, изменился в обращении со мною и стал избегать серьезных разговоров со мною, чтобы не обличить своей глупости и малосведущности даже в деле религии; он стал стараться поскорее избавиться от меня… Он понял уже теперь, что только мусульманская интеллигенция и чернь не могут понять его плутни, будучи ослеплены еще с детства. Хазрет стал теперь смотреть на меня как на образованного человека, который может разгадать все его хитрости и плутни. Мои подозрения относительно Зайнуллы возрастали; внутреннее чувство подсказывало мне, что он совсем не святой, а отъявленный, опытный хитрец. Такое предположение мое с каждым часом стало оправдываться. Я стал усердно разузнавать все, а потом задумал оставить этот омут и пробраться в Самарканд либо в Бухару, где, по моему предположению, должна находиться настоящая святыня мусульманства. Видно было, что опытный Зайнулла по лицу моему угадал мое настроение и разочарование, тогда как более 50-ти человек смотрели на него с благоговением и следили за каждым его движением, в ожидании от него пророческих изречений и предзнаменований, а особенно дуновения и плевка, которыми он оделял посетителей в знак преподания Божией благодати и жизненных благополучий… Ибо все верили, что на кого дунет и плюнет хазрет, на того и благодать сошла… Но вот хазрет подопрет обеими своими руками голову и как бы замрет… Все притихают и ждут чего-то необыкновенного. Но на меня перестали влиять эти его проделки, хотя подсевший ко мне близко татарин постоянно выяснял все его действия и значения плевков и его прерывистых движений и частых замираний. Но вот Зайнулле подали почту, множество писем и денежных переводов, с просьбою дать им «фатиха», т. е. послать в их страну «плевок» с благодатию Аллаха. Прочитав письма, хазрет стал плевать в разные стороны, по направлению к разным городам, а сидящие недалеко от него стали подскакивать ближе к нему, чтобы и на них попали брызги слюны плюющего «святого». Я смотрел и в душе смеялся, видя, как даже интеллигенты ползли к нему и спешили получить плевок. После этого Зайнулла снова замер на руках своих, а сидящий около меня мулла объяснял им, что Зайнулла обозревает духом своим всю вселенную, видит сам каждого мусульманина… но кафиров хотя и видит, но не обращает на них внимания. Кроме сего, в это же время он сам является во сне праведникам и научает их, как лучше избегать несчастий; а кто много ему жертвует, он в такие минуты внушает новый способ разбогатеть и т. д. В таком созерцании или самозабвении Зайнулла находился минут пять. Все ждали, что он скажет. Многие стали побаиваться, как бы он не предсказал кому-либо несчастие или смерть кому-либо. Но вот Зайнулла как бы опомнился и сказал: «Аллах акбар» и мазнул себя ладонями по лицу… и мы все проделали то же. Наконец он сказал: «Не бойтесь, правоверные, Аллах милостив к нам» и добавил: «Вот из города NN выехал ко мне человек N, послезавтра приедет ко мне и наделит меня тем-то и тем-то», а он, Зайнулла, будет молиться за него… Этим он дал знать присутствующим, чтобы они жертвовали ему. И вот посетители потянулись в карманы и, достав деньги, жертвуют ему… и Зайнулла стал очень веселым, обещает всем разные милости Божии в виде хороших лошадей, жирных баранов, на махан… И как только он скажет это, несколько человек удаляются и, купив у мясника жирного барана, дарят его хазрету, а иногда и хорошую лошадь ему в подарок. Темные люди не замечают, что «святой» ловко обделывает их, рассказываю жертвующим и не жертвующим страшные истории, что скоро постигнет их смерть и душа их будет в руках шайтана, который унесет ее в тартарары, где будут бить ее железными дубинами, как кафиров, хотя в вероучении их говорится, что мусульмане все войдут в рай, и даже грешников Мухамед проведет туда сам, обманув бдительность Аллаха. Мусульмане с ужасом слушают его слова и еще больше стараются задобрить Зайнуллу, а тот начинает улыбаться улыбкою скряги и жадности. Я был искренним мусульманином и с благоговением входил к нему в дом, — но скоро вполне разочаровался, убедившись в его плутнях. Я усиленно начал спешить оставить нечестивого Зайнуллу и удалиться в Бухару. Я готов был думать, что настает кончина мира, ибо благочестие святых ислама сменилось плутовством. Но мне еще около двух недель пришлось посещать Зайнуллу, и я насмотрелся на его плутовские чудеса. Он ежедневно собирал от 50 до 200 рублей денег. Мне хотелось еще узнать, насколько были справедливы рассказы о его добродетелях и пожертвованиях, а равно о содержании им, будто на свой счет, громадного медресе. Но на деле оказалось как раз наоборот. В школе этой обучаются свыше 100 учеников, каждый из которых платит от 5 до 20 рублей и даже 25  р. в месяц. А кроме сего, родители учеников, желающие получить от хазрета не просто грамотного сына, но муллу, много делают подарков хазрету в виде лошади, коровы и баранов. Переговорив со многими учениками, я узнал и убедился, что тут не только не добродетель, но прямо грабеж. Родители многих учеников распродают последнюю одежду, чтобы уплатить за учение, а иначе выгонят из медресе. На мой вопрос, почему ученики приходят иногда за 120—150 верст учиться, когда старые муллы учат даром, они отвечают, что будто Зайнулла-шейх учит бесплатно и будто многие из учащихся сами делаются по жизни подобными Зайнулле — святыми. На вопрос: «Чему вас больше учат у Зайнуллы?» отвечают: «Читать Алькоран по-арабски в таком тоне, как читают его великие муллы в Мекке перед Каабой… вот чему учит нас Зайнулла».

«А кроме сего, он научает всех вражде к русским, по завещанию Мухамеда, велит презирать их и тому же научать народ, когда мы будем муллами. А сколько „дервишей“ он наделал и разных „дивана“ (блаженный), которых посылает в народ для проповедания панисламизма!» Меня все это сильно возмутило, и я подумал, что недаром собирается к Зайнулле так много народа. Не всегда только простой народ собирается к нему, но бывают у него и своего рода знаменитости, как, например, из Казани братья Хусаиновы и другие казанские богачи, и из других городов; собираются к нему и редакторы татарских газет, и т. об. у него собираются «советы». Хазрет принимает их в особых отдаленных покоях своего громадного дома, и разговоры их остаются тайною даже от близких людей и слуг. Я и тут укорял «святость» Зайнуллы, ибо по шаригату он должен равно относиться как к богатым, так и к бедным. Я, конечно, никогда не узнал бы, зачем к нему заезжают разные богачи и турецкие муллы, и что они тут делают. Хотя они собираются к Зайнулле как к «святому», но поведение их сомнительно, ибо они прячутся от русских пытливых взглядов и даже совсем не выходят в город, и подолгу не заживаются тут, а чрез 7—10 дней выезжают обратно. Но за это время перебывают у Зайнуллы троицкие миллионеры братья Яушевы, Яманчаловы и другие богачи — преимущественно фанатики-мусульмане. Что они делают у «святого»? Сколько я ни старался пройти за ними в их тайные убежища и послушать их разговоров, но меня не допускали туда. Сам Зайнулла часто выходил в приемную, отплевывался и искал записки со знаками в виде звездочек, как у древних колдунов и астрологов, да изредка нервно подергивался и замирал на приеме. А как только кончит прием, тотчас же спешит во внутренние покои, куда нет доступа посторонним, кроме его ближайших и верных слуг да миллионеров и турецких подданных. На крыльце у него постоянно стоит старик, и если вы спросите, куда прошли сейчас такие-то лица, он постоянно говорит: «Я не знаю таких людей и не видал сегодня; да и хазрет, да хранит его Аллах, сегодня нездоров и не принимает никого».

Таким образом, в доме Зайнуллы я не получил того, что желал, и не усмотрел в нем ни святости, ни чудес; я получил от него только 20 рублей, вручая которые, Зайнулла дал мне почувствовать, что он этим хочет заткнуть мне рот, хотя разговаривать о виденном я и не думал, если бы уехал «спасаться» в Самарканд. Но Сам милосердый Господь поставил меня на путь ко спасению, только не в Самарканд — эту языческую лохань, но в церковь Христову. Вот уже третий день я не хожу к Зайнулле. Меня страшно томили тяжелые мысли, от которых я не знал как избавиться. О христианстве же я пока совсем забыл и не помышлял о нем, хотя бы и даже с критическою оценкою его: так я был глубоко предан исламу, хотя Зайнулла сильно возмутил мою душу и заставил меня думать о нем как о хулителе мусульманства и злонамеренном обманщике, внушающем своим поклонникам мысль о возможности покорить русских. Я теперь только понял смысл сказанных им мне в первый день знакомства слов: «Не связывайся с русским начальством, не покоряйся их власти… ведь мы мусульмане…» В течение трехдневного ничегонеделания я вполне убедился, что Зайнулла ловкий плут в полном смысле этого слова, и за несогласие жизни его с шаригатом он достоин порицания со стороны всех мусульман. Но кто же осмелится так подумать о нем?! Кто дерзнет проверить его святость? По шаригату, теперь нет пророков, и даже если бы сам Мухамед сошел с неба, то и его не признали бы пророком. Но вот Зайнулла заставил мусульман признать себя пророком, и многие считают его чуть только поменьше Мухамеда. И вот Зайнулла пользуется теперь громадным доходом на свое роскошное житье и темные дела, но на какие именно хотя я не могу прямо сказать, но догадываюсь, что они идут к освобождению мусульман от русского владычества; а это агитируется во всей России, в Сибири и в Туркестане, на что и собираются Зайнуллою пожертвования очень значительные. Поняв всю эту ложь и вражду, я стал спешить удалиться… Но на родину не тянуло меня, я уже забыл о ней, и в Елпачиху возвращаться не думал, ибо и тамошние все видят в Зайнулле «святого» и даже пророка, — значит, и они заблуждаются, а меня заведомо совращали на ложный путь. Но чтобы оставить г. Троицк, я должен был, как истый мусульманин, сходить к некоторым знакомым лицам, на что понадобился целый день, и перебывал у многих богачей, а потом зашел к миллионеру Мулле-Галею Яушеву, который одобрил мое намерение удалиться в Самарканд и дал мне 6 рублей денег, за что я благодарил его и обещал молиться за него Аллаху. Из разговора с Яушевым я понял, что он ярый заступник за мусульман, хотя многого он со мною не говорил, ибо я мал по богатству, и я принял это во внимание. Но все-таки я недоумевал, почему от не откровенен со мною, как следовало бы по шаригату… видно, он еще не доверял мне… Ну и не надо, пусть Аллах судит его за все, и за то, что холодно принял мусафира. Я успокоился.

ПРОДОЛЖЕНИЕ