Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (6)
Tatarin
rus_turk
С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.

Киргизские коши Имамбаевы

XXIV. Среди киргиз

На другой день утром я пошел в путь по степи к киргизам. Я, т. об., снова стал «мусафиром». Я стал посещать каждую деревню и почти каждый дом. Однако же иногда приходили мне мысли возвратиться в город… но мне странными уже казались мусульмане вроде Зайнуллы, да и русские с своими церквами и звоном были противны… Уйду лучше подальше… и я снова пошел. К вечеру я дошел до киргизского аула и стал искать себе ночлег; обратился было с просьбою о том к богатому киргизу, сидевшему у ворот с своими работниками, но он и близко не допустил меня к себе. Но вот один киргиз принял меня, и я взошел в его землянку, в которой, умывшись, я надел чалму и стал совершать вечерний намаз. Из этого хозяева поняли, что я не простой человек: хозяин видел, как я с благоговением, подобно старому мулле, с точностию выполнял «гимнастику» во славу Аллаха. А после «намаза» я вслух прочитал первую главу Корана, чем настолько умилил хозяина, что он дал полтину, сказав: «Молись». Уже на постели хозяин стал выспрашивать меня, кто я, куда и зачем иду; и я передал ему свою автобиографию с благочестивыми намерениями, даже показал ему свои «удостоверения». И вот киргиз стал ко мне еще более внимательным и еще более низко кланялся мне, а жене своей сказал: «Это мусафир — Муртаза-мулла — проповедник». Услыхав это, жена его оделась и ушла на двор, но вскоре возвратилась и села с нами, слушая мои рассказы о путях ко спасению и правила шаригата. Но вскоре за тем стали собираться к нам соседи, с удивлением они смотрели на меня, слушали мои наставления, а потом стали давать денег и уходить. Но из дома богача, не пустившего меня ночевать, не являлся никто. Приходили также многие женщины, плакали и просили разных заклинаний для укрощения злых мужей или смерти детей и даже скота. Я высказывал им благопожелания, но обманывать не хотел; я посылал их к «святому» Зайнулле, к их общему учителю и благодетелю; но они все так и ахнули… по их лицам было видно, что они от Зайнуллы пользы никогда не видали, а убытков терпят много. В это время один молодой киргиз заявил, что мать его отдала Зайнулле три жирных барана и он взял их, а пользы от того нет никакой… «Только отец после того стал еще больше бить нас…»

Утром на другой день, после утреннего намаза, я снова отправился в путь по большой дороге, называемой Варенской [Варненской? — rus_turk]. Мне сказали, что на пути будет аул Исмагилов, по имени богача Исмагила Яманчалова.


Яманчалов

Исмагил Яманчалов, киргиз, засевающий более тысячи десятин земли и имеющий тысячи голов скота — коней, коров, баранов и проч. Есть у него даже золотые прииски. А кроме того, он содержит ямщину на расстоянии от г. Троицка до Кустаная. На этом тракту он построил несколько каменных станций, и он не дает никому права заниматься ямщиною; а если кто-нибудь на то решится, того «засудят» и он пропадет куда-то… Я и сам убедился в этом, впоследствии занимая должность писаря у одного аульного старшины. Это было у Шантемира Тюлембаева в ауле № 1-й Чубарской волости Кустанайского уезда. Только становой пристав 2-го стана Куст. у. не дал мне заниматься тут… Однажды перебирая разные бумаги, объявления и приказы от губернатора, я встретил довольно странное объявление, в котором Яманчалов признается полновластным хозяином в передвижениях почт и проезжающих по дороге между Троицком и Кустанаем. А после уже от киргизов я узнал и по упорным слухам, что Яманчалов слишком далеко зашел в своей неограниченной власти на дороге… Но вот я продолжаю путь свой. На большой окружающей меня равнине не видно ни одного аула, и мне стало жутко… В аулах люди все чужие, местность незнакомая; только на Аллаха моя надежда… Вот когда я кончу путь свой, предамся молитве и заботам о спасении своей души… и славе Аллаха; я ведь готов для Аллаха и Мухамеда отдать душу свою. Однако же как я ни успокаивал себя и не пристраивал мысленно, но душа моя чем-то томилась. Я и описать не могу своего тяжелого душевного состояния; только теперь и уразумеваю, что душа моя искала света, покоя, но только не «Аллахова»… В раздумье и унынии я шел по дороге, ничего не замечая; но вот взглянул по сторонам и увидел около дороги налево киргизский аул. Так как день клонился к вечеру, я пошел к аулу и увидел там высокого седого киргиза; на мой «салям» он ответил ласково и просил меня зайти к нему; я зашел к нему; здесь для меня приготовили «ашку» (кушанье). Много мы говорили со старцем по вопросам мусульманства. Старик много удивлялся моим знаниям и похвалам, какие воздавались мне в «удостоверениях»; он заключил, что сам Аллах воздействовал на меня.

— А был ли ты, Муртаза-мулла, у хазрета, Зайнуллы? — спросил он.

— Как же, был, и долго у него пожил; он — великий и святой. — Я добавил это для того, чтобы вызвать с его стороны побольше рассказов и суждений о Зайнулле, и тот действительно начал много говорить о деяниях того хазрета:

— Он шибко с Аллахом гуляет… Каждый день хазрет осматривает всю землю и видит всех мусульман; особенно мы, киргизы, уверены в этом, потому что часто видим его во сне… а от этого уже знай, что надо ехать к нему и везти ему корову, лошадь или хотя бы овцу…


XXV. Зайнуллин «сабан» и «дивана»

— Он, Муртаза, благословенье дает нам и «сабан» велит исполнять; я вот уже третий раз ходил к нему да вороного жеребенка свел, и хазрет очень веселым стал да «сабан» прибавил на 3000; теперь я уже 8 тысяч раз «Алла» должен говорить в сумерки, столько же в полдень и столько же вечером, а всего 24 тысячи раз. Но я, видишь ли, стар, и хорошо усовершенствовался в быстром произношении «Алла». Язык хотя уже не может высказать и начинает путаться… Но хазрет научил меня вот так: он взял «тасбих» (четки) и стал быстро перебрасывать их по 10—20 сразу: и вот я говорю «Алла» только 10 раз, а тасбих уже дополняет до 100—200.

Я стал было возражать старику и указывать неправильность счета, но он остановил меня и сказал, что «сам хазрет так учит нас перебрасывать шарики хотя по десяти и более за раз, хотя бы язык твой и не успевал говорить… душа успевает»:

— Если ты будешь исполнять это, Аллах полюбит тебя. Но только не всякий может выполнять это, многие от этого сходят с ума: язык у них отказывается работать и лежит на своем месте, и даже сама душа забывается…

А из этого уже бывает видно, что Аллах не хочет спасти душу его, и молящийся усиливает счет и… сходит с ума. К тому еще Зайнулла учит таких людей петь «гу-гу-гу-Аллагу, Аллагу, Аллагу-гу-гу-гу». Подобное пение скоро усвояется мусульманином и он привыкает к этому способу спасения. Поэтому у киргиз часто встречаются бездомники с тасбихом в руках и поющие постоянно «г-уг-уг-у-Аллагу», даже до самозабвения. Но когда киргиз сойдет уже с ума, то он прибавляет полную «фамилию» Аллаху, как говорят сами мусульмане; он с пеною у рта, в страшных судорогах, с глазами, налитыми кровью, неистово выкрикивает: «Гый, гый, гый…» И страшно, и жалко смотреть на них в ту минуту: он быстро мечется тогда из стороны в сторону, прыгает и падает на землю. Когда он дойдет до полного изнеможения, встает и как бы успокаивается, потом снова затянет: «Гу, гу-Аллагу», «Гый, гый-гый…» и доходит до полного обморока, с судорогами. И вот это означает, что он достиг полной святости, стал «дивана» — «святой». Молодежь обоего пола от таковых убегают, а старцы восхищаются этими бесноватыми. «Эй Алла, как „дивана“ любит тебя и стремится отыскать тебя; душа его не находит покоя, вон как мучается… О Алла, Алла» — так говорят киргизы и башкиры. А «дивана» ладонями рук закроет свои уши, а локтями быстро размахивает, как крыльями птица, желая вспорхнуть и улететь в рай… Но чувствуя, что он не двигается с места, начинает метаться из стороны в сторону все быстрее и быстрее, в то же время делая поясные поклоны во все стороны; а к тому еще он высоко прыгает, и «гый-гый-гый» уже со свистом и пеною вырывается из груди его, и продолжается это до того, пока он не упадет. Вот чему научает «великий» Зайнулла поклонников своих. Но и это еще не все: он образует еще особых проповедников, особых певцов и агитаторов, которые своими песнями возбуждают народ к священной войне с кафирами и проч. Все вообще «диваны» не долгое время остаются в рассудке, они скоро впадают в религиозное помешательство. Для меня осталось не совсем понятным, почему они сходят с ума… Они ведь точно исполняют только то, чему научил их Зайнулла. В течение девяти лет я видал их более сотни и наблюдал, что цель у них у всех одна, при всем разнообразии их действий. Так, есть у них «дивана» по виду интеллигенты, разъезжающие по железным дорогам и посещающие только богачей. Они довольно образованны, одеваются по-русски и ходят смело среди русских, не подозревающих в них мусульманства, хотя они постоянно говорят всем, что мусульманство лучше христианства. Они часто советуют русской молодежи обоего пола письменно обращаться к «св.» Зайнулле, а тот отвечает им и делает наставления и предсказания, иногда разъясняет им прошлое. Эти «дивана» сами себя называют русскими и высказывают, что они очень довольны Зайнуллою и имеют с ним переписку. Многие из молодежи соглашаются написать Зайнулле, прося его ответа, но не давая своего адреса. Зачем адрес? ведь он святой. А святой отвечает на письмо по адресу, написанному уже хазрету самим «дивана». Зайнулла описывает о данной личности все, что сообщит ему «дивана». Получив ответ от Зайнуллы, наша молодежь невольно смущается духом, а особенно при познании Истинного Бога. А «дивана» под видом русского уже объяснил, что истинная вера только у мусульман, и надо верить в Аллаха, а не в Христа, который лишь пророк, меньший Мухамеда. Как известно, душа интеллигента и даже грубого разбойника иногда стремится к чему-то высшему, божественному… И вот Зайнулла в письмах своих высказывает ту же мысль, с указанием на высшие чувства и наслаждения, доступные каждому человеку… Неопытные, юные сердца часто склоняются к чувственности и… становятся мусульманами, предварительно обобрав своих родителей, и скрываются в домах разных «Зайнулл». Сколько розысков и объявлений бывает после этого, но найти увлеченных нет возможности. Я встречал массу объявлений о пропавшей молодежи обоего пола в Тургайской области, и этими объявлениями русские власти как бы чувствуют, что молодежь именно тут скрыта… И действительно, масса молодых юнцов и девиц влачат свое жалкое существование, находясь в работниках и наложницах у богатых киргиз, хотя уже не исполняют богохульных обрядов мусульманства, вполне в них разочаровавшись, но домой возвратиться не могут, боясь или суда, или родителей.


XXVI. Продажа девиц

Но красивых девушек и женщин постигает еще иная участь; им никогда не придется возвратиться на родину, ибо их продают куда-то далеко, в Турцию… Говорят, что увозом и совращением девушек занимаются богатые татары как в Уфе, под покровительством муфтия и ахуна, так и в Казани и в Перми и других городах. Увезут куда-то будто странствовать, а потом и говорят, что они сами не желают возвратиться, уж очень понравилось им там. Когда я жил в Осинском уезде, мусульмане сами говорили мне, что отправка девушек и женщин в Турцию весьма доходна и прибыльна, а потому они сами стараются прежде всего приучить русских девушек к роскошной жизни мусульманской, а затем они уже сами согласны следовать за ними куда угодно. Крупные торговцы такие дела обделывают легко: обещает сам жениться на девушке, хорошо оденет ее, обвенчается с нею у муллы, подержит у себя с недельку, а потом предложит прокатиться в Крым, а потом и далее, без возврата. А иногда они говорят: «Сегодня ночью русская девка куда-то от меня убежала… Надо жениться на другой… а „для Аллаха“ постараюсь опять на русской…» Ищет таковую и находит. Богачи часто вдовеют, жены их убегают, и несмотря на расходы по похоронам и на «калым», все более и более богатеют. На такого человека я совершенно неожиданно натолкнулся в г. Осе Перм. губ. Это Юсуп Амирханов. Я как-то случайно проговорился ему, что я постараюсь совращать русских девушек в мусульманство. А он мне почти шепотом и говорит:

— Это, Муртаза, очень выгодное дело…

— Я буду делать это служение Аллаху.

— Нет, не то я хотел сказать тебе; я, видишь ли, так же вот недавно украл красивую девушку-гимназистку, купеческую дочь… только далее-то мне помешали… — и он рассказал мне подробно уже описанный мною случай.

Он похвалился, что в этом отношении он очень деятельный человек… и имеет полную возможность хорошей наживы. Юсуп хотя прямо-то и не сказал мне, что он торгует девушками, но это было так ясно и понятно. К себе же тут в замешательстве Юсуп примешал и Мухамеда, муллу соборной мечети, восхваляя его за лучшую деятельность в этом отношении. Да и сам мулла пробалтывался мне. Так, он с сожалением высказывал, что «не удалось ему стащить в Турцию дочку известного из крещеных татар отступника, попа Громова… сам он нашим стал, так я уже и пожалел его немного…» Словом, таких красноречивых намеков в Пермской губернии я много слыхал, только мало на то обращал внимания… Но теперь все это рисует предо мною ужасную картину отправки женщин в Турцию, где их ожидает страшная нравственная пытка и суд Божий за отречение от Христа.

Я ночевал у приветливого старика и утром отправился в Измаил-аул, а по пути еще зашел в Юнус-аул, прозванный по имени Юнуса, брата Измаилова. Этот аул был тогда и волостью, Чубарскою. Юнус служит управителем волости и ведет себя как губернатор: собирает подати, судит и наказывает всех, кто только попадет к нему. В свою очередь, и он, подобно брату своему, далеко зашел со своими правами над киргизами. Попивши здесь чаю, я отправился дальше, а в Измаил не зашел, потому что Яманчалова нет дома.

Ходьба пешком и питание по деревням нагнало на меня разочарование в жизни: проклятая, превратная судьба!.. только это и мог я сказать… Но размышлять подробно о своей жизни я как бы боялся. Что это значило?! Отчего последовало разочарование? Совесть моя как будто чиста и по отношению к Аллаху я искренний! Чего еще надо? Деньги у меня есть, в Елпачихе дом и богатая баба. Вот доеду до Самарканда и предамся Аллаху, все бросив на произвол судьбы… Но сердце у меня болит… Неужели дорогою постигнет меня какое-нибудь несчастие? Но нет, это что-нибудь иное чувствуется во мне; а что именно — не могу себе уяснить… только какая-то тревога во мне. Кротко и тихо как будто голос какой-то поучает меня, но великую силу его я ощущаю, но силу не Аллахову, ибо Аллахова сила сопровождается какой-то безумной страстию, алчностию к жертвенным обедам «во славу Аллаха», фанатизмом и злобою к кафирам, а это, по «шаригату», значат все добрые дела в честь Аллаха. Но теперь в душе чувствуется как бы мирная тревога. Тихо, кротко как будто что-то вселяется в сердце мое и зажигает там любовь, от которой истекают только добродетели… да не такие, как у мусульман. Я был не в состоянии уяснить себе в данное время, будет ли благоразумнее слушать тихий глас и следовать ему или же идти по гласу кричащему оглушительно посредством плотских страстей, гласу Аллаха… Если душа моя внемлет тихому гласу любви, я должен буду любить и кафиров, и своих муслимов, а таковой всеобъемлющей любви я боялся, она не по шаригату, ибо кафира любить нельзя, он скверный… видно, шайтан внушает мне и шепчет, и я начал читать молитву: «Агузу билляги…» А между тем скорбь и теснота в сердце моем увеличивалась. Я, как и всякий мусульманин, не понимал силы и значения истинной любви, знал только одну страстную, животную любовь.

И вот я долго сидел в перелеске, обдумывая свое внутреннее состояние. Мне хотелось плакать, но не было слез… Только когда я подходил к аулу, то увидел человека и подошел к нему, и познакомился с ним. Это был Микебай, по имени которого именовался и аул. По его совету я зашел в дом брата его, где меня приняли хорошо, угостили чаем и обедом. За разговором с Битбитом я несколько успокоился. Оказалось, что весь аул населен одним родом этих братьев, которые все богаты, и в общем владеют они табуном в несколько тысяч баранов, коров и лошадей, чем и торгуют; засевают они очень много хлеба. Эти три брата настолько тучны, что еле передвигаются на своих ногах и едва доходят от крыльца до телеги, и больше никуда. Битбит же только лежит или сидит, протянув ноги на полу. У киргиз почти нет ни столов, ни стульев, ни кроватей, кроме разве волостных управителей и аульных старост, и притом только для писаря стул и стол. И младший брат их страшен по толщине. Битбит очень радовался, что я служу Аллаху, и просил меня остаться у них на жительство до весны, ибо начинались уже ветра и бураны. Мне захотелось побывать в Варенском поселке [Варна? — rus_turk], где живут братья Акочуровы, хорошо помогающие мусульманам, особенно военным… Битбит дал мне обещание познакомить меня с Акочуровыми и привольем жизни в степях:

— Я не оставлю тебя… я ведь тоже большой человек… ты не знаешь, кто я?

Я сказал ему, что он великий мулла в отставке.

— Ой-гой-вой! совсем нет… Я народный судья… шибко богатый, в округе много моих табунов коней, баранов и коров. — Сказав это, он достал кошелек с деньгами и дал мне рубль, сказав: — На, молись…

Я благодарил его и прочитал молитву, два раза мазнув себя по лицу. Битбит стал доволен и благодарил меня за доброе дело.

Битбит очень плохо говорил, ибо задыхался от жиру, он только как-то дико кричал первые слоги и заканчивал слова едва слышно. Он радовался, что русские принимают мусульманство, и говорил:

Сила наша растет, чем большее число русских примут мусульманство, тем больше доказательства истинности нашей веры, и сила будет на нашей стороне…

Далее Битбит говорить не мог; он положил в свой рот чуть не горсть табаку и замолчал, лишь изредка отплевываясь. Глаза его стали прикрываться, он как бы погружался в блаженное состояние; жена поспешила принести ему две подушки и положить ему за спиною; он сильно плюнул, закрыл глаза и тотчас же заснул, а потому свалился с подушек.

Я закричал:

— Алла, Алла, он умер!

Но жена его с улыбкою пояснила мне, что он уже 10 лет как так умирает, засыпая внезапно.

— Теперь он долго не встанет, иди к другому брату, он звал тебя, — сказала жена.

Я пошел к Микебаю, которого и застал валяющимся на полу жующим табак; по-видимому, и он был готов спать, а потому я долго не сидел у него. Микебай велел работнику своему отвезти меня в Рахматкин аул, и я спешил туда, желая молиться вечером в мечети, которых у киргиз очень мало, разве на 100 верст одна; намазы совершаются в жилом доме муллы. На прощание Микебай дал мне 1 р. 30 коп. денег, да домашние собрали около рубля, прося меня молиться за них Аллаху, и я молился как тут же, так и после обещал молиться.

На хорошей лошади довезли меня до Рахматкина аула, и осталось только найти квартиру. Но вот из одной землянки вышел седой старик, каковых называют «ак-сакалом», то есть белою бородою. Имени его я не спросил. Лишь мы вошли к нему и немного отдохнули, обмениваясь «салямами», наступило время вечернего намаза, и мы собрались идти в мечеть. Но нам еще необходимо было прежде зайти к хазрету-мулле, которого также считали «святым»; он славился более чем на сто верст в округе как великий человек. Перед самым намазом мы вошли в его саклю, когда и он собрался в мечеть, и мне удалось только дать ему «салям» и идти вместе с ним; но и это уже считалось за полный визит. Хазрет пригласил меня на завтра на полный день. В мечети я усердно проделывал «гимнастику во славу Аллаха», согласно требованию шаригата, — здесь искренности не требовалось, были бы лишь правильны «рякаяты»; молитвы требуется читать нараспев, то повышая, то понижая голос, соблюдая требующуюся мелодию; в противном случае она будет не только бесполезна, но послужит даже во осуждение.

ПРОДОЛЖЕНИЕ


?

Log in

No account? Create an account