rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство (9)

С. Казанцев. Воспоминания раскаявшегося отступника от православия в мусульманство. — Екатеринбург, 1911.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10.

Челябинск

XXXIV. Видение

Я предполагал еще больше усовершенствовать «гимнастику» во имя Аллаха и предаться Богу… Но вот что это такое?! Мне послышался звон в большой колокол… такой звонкий и приятный, вот еще и еще мерно раздается он с северо-восточной стороны. Мне стало страшно, так что я боялся оборотиться в ту сторону, откуда раздавался звон. Я стал читать молитву от шайтана, сразу прекращающую действия его. Но я уже несколько раз прочитал: «Агузю билляги!..», а звон все продолжается. Хотя с большим страхом, но я не утерпел и взглянул в ту сторону, откуда слышался звон. И вот, высоко в воздухе мне представилась церковь, которой все очертания я различал отлично. Я так и присел на том месте, где стоял. Я и сейчас вижу перед собою это прекрасное зрелище — церковь среди сильного тумана. Она и сама-то как будто из тумана, только из светлого, блестящего от солнца ли или сама по себе. Хотя я этого явления и не принимал за чудо, однако же душа моя на некоторое время как бы умилилась. Но спустя почти момент я снова омрачился и даже озлобился, ибо звон продолжался, и никакие мои молитвы не могли остановить его. Я готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать звона. Но вот слышу, кто-то едет мне навстречу… виду киргиза, на вид доброго. Мы поздоровались, и я спросил его:

— Ты не слышишь ли какого-нибудь звона?

Тот не понял меня либо принял меня за ненормального.

Я повторил вопрос, а он отвечал:

— Нет, я ничего не вижу и не слыхал.

— А не видал ли что-нибудь там? — я указал ему на начинающую уже пропадать церковь.

— Нет, ведь сильный туман! Алла сактасын (спаси Бог).

Он ударил лошадь и уехал. Я еще раз взглянул в сторону видения, но церкви уже не было и звон прекратился. Мне хотелось хотя еще раз взглянуть на церковь… В душе моей явилась тоска… Я сбился с дороги и пришел не в Юнус-аул, а в Жакяй. Один киргиз пустил меня ночевать и накормил досыта бараниной. Он рад был мне, ибо давно желал видеть меня, как хаджия. От меня ожидали наставлений, но я говорить не мог, ибо голова моя была наполнена мыслями о видении. Я не мог подумать, кто это представил взору моему церковь… В соседнюю комнату собрался народ, и я слышал разговор о мне как чудотворце и прозорливце… Один заверял, будто я предсказал ему, что у него найдутся пропавшие лошади, и нашлись; другой врал с клятвою, «чтобы в соседнем соленом озере никогда не было рыбы и его белая борода никогда не почернела бы», — что он все говорил правду о Муртазе… Все шептали молитву и верили… Утром я узнал, что оба вруны — очень истые мусульмане… и за усердную молитву носят наименование муллою. Правда, чудес-то я еще не творил, но собирался уже заняться этим, и сумел бы творить не хуже Зайнуллы… Утром я пошел дальше, до Аупай-аула, а на пути зашел в новый аул и остановился у одной старушки, имеющей двух дочерей и сына, которого не было дома. Старуха угостила меня и рассказала мне же о моих будто чудесах, чем поставила меня в выгодное положение.

— Вылечи-ка ты сына моего… не забыла бы я твоей милости, — говорила старуха.

Я совсем не знал, что сказать ей. Но она сама выручила меня:

— Ты вылечил женщину в месяц рамазан, т. е. в пост.

Я воспользовался случаем и сказал:

— Ну, вот в пост я приду к вам и займусь лечением…

Она согласилась ждать ночью. Я улегся спать, и только было задремал, как почувствовал, что кто-то лег ко мне… Оказалась тут дочь старухи… просившая меня и за нее помолиться… Я обещал исполнить просьбу ее… Утром эта дочь весело ставила самовар, а старуха-мать была очень довольною… И я ушел от старухи со спокойною совестию, потому что исполнял все «для Аллаха»…


Русские девушки у киргиз

В Аупае в тот день была киргизская свадьба, как раз в том доме, где жила русская семья, из которой одна девушка уходила за киргиза замуж, да родители возвратили ее и строго охраняли; я увидел эту девку, но говорить с нею не мог; она показалась мне страшно отвратительною, хотя была недурна…

Спустя несколько дней явился ко мне молодой киргиз и просил моего совета, как бы возвратить ему отнятую у него русскую девушку. Я попросил его рассказать мне без утайки о той девушке все, что он знает, и о ее родителях.

Он начал рассказывать:

— Три года назад тому я приехал в Аупай-аул на наш праздник и узнал, что тут есть русское семейство, в котором есть красивая, молодая девушка; они занимались хозяйством и жили богато. И я, из-за хорошего житья, в работниках не живал. Но тут подумал попроситься к ним в работники, и они приняли меня; я задумал овладеть девушкою, ибо она очень полюбилась мне. Я прожил у них три месяца и поглянулся Татьяне. Я начал уговаривать ее убежать со мною, но она не соглашалась. Мы как-то остались дома одни надолго, и я, под угрозою зарезать ее, изнасиловал ее; я еще пригрозил, что если она скажет кому-нибудь об этом, то я зарежу ее. Затем она забеременила, родители все узнали и прогнали меня, а ее много били. Я нередко бывал у нее, хотя и караулили ее, а затем она убежала со мною. Мы обжились с нею и завели хорошую киргизскую одежду; недоставало только перехода ее в нашу веру. Наконец и это мы устроили, случай помог нам: нас стали искать родители Татьяны, и вот мы пошли к Исмагилу Яманчалову и он скрыл нас; мы прожили у него 28 дней. В это время мы уговорили Татьяну принять нашу веру. Яманчалов поехал в Троицк и там, в комитете, устроил наше дело: от имени Татьяны они подали прошение губернатору, и тот разрешил ей перейти в нашу веру. Потом мы и сами поехали в Троицк к хазрету Зайнулле. Татьяна верила в святость Зайнуллы. Ты ведь и сам, Муртаза, знаешь, что он святой. Он сразу узнал в Татьяне новую мусульманку, а равно и то, зачем она приехала. Хазрет похвалил Татьяну… а Татьяна плакала. Хазрет дал ей 5 рублей в подарок, и другие татары давали деньги. Хазрет не велел ей возвращаться в христианство, застращивая ее большим несчастием, потому что «ты родилась мусульманкою». Он предсказал нам, что мы всю жизнь проживем вместе; но вот разлучили нас. Бежать со мною от родителей Татьяне помогала сестра, жившая с татарином. Но вот теперь ушла Татьяна и отказалась от нашей веры; видно, родители ее помрачили ее ум наговорами… А я все думаю, что она придет ко мне, — ведь хазрет предсказал нашу совместную жизнь, — а он всегда правду говорит… Когда я сказал хазрету, что Татьяна ушла от меня, он стал бранить меня, почему я не сумел караулить ее… теперь я стал виноват. Я на днях видел Татьяну, и она передала мне, что родители ее подают в суд прошение о том, чтобы меня судить за изнасилование, и за подачу прошения от ее имени привлечь Яманчалова к ответственности. По-видимому, и Татьяна поняла свою ошибку. Зайнулла же теперь научает меня зарезать Татьяну, если она не пойдет ко мне.

Далее из слов киргиза я понял, что в степях нередко обращают в ислам русских насильно, особенно в летнее время.

— А сам Яманчалов теперь гонит меня, и послал вот к тебе… Напрасно я не отдал Татьяну Яманчалову, когда он предлагал мне за нее 50 рублей…

Киргиз ушел от меня ни с чем, ибо я ничего не мог сделать. А между тем среди гостей у Тюлегеня шел разговор об Яманчалове, как он нажил капиталы свои… «Он постоянно грабил и убивал русских и своих… угонял большие табуны быков и лошадей, перебивши пастухов, как это однажды было с пастухами Яушева. Яманчалов прежде именовался Жаманчаловым, а когда украл скотину у Яушева, переменил свое прозвание на „Яманчалов“ и поставил на всей краденой скотине тавро „Я“, как равно и на своей. Вот тут и догадывайся, чья скотина: Яушева или Яманчалова. С тавром „Ж“ он всю скотину продал или зарезал. Он давал нам денег взаймы и всегда обирал нас: возьмешь 50 рублей, а он взыщет с нас 150 руб. А за неуплату долга отнимал у нас скотину и даже жен, если ему понравятся…»

Я был сильно возмущен такими поступками богачей мусульманских. Меня еще возмутило то, что Даулетбай продал своих двух дочерей, 16-летнюю за 60 рублей, а 14-летнюю за 75 рублей, а потом перепродавали другим за такую же цену… Бывали случаи продажи девочек еще более молодых, 10—12 лет, и многие из них умирали преждевременно от родов; а младенцев очень часто убивают и бросают… Но муллы поощряют продажу девочек и лишь советуют всегда говорить: «Бисмилляги», то есть «Во имя Бога»… Таким образом, всякое преступление и всякое зло мусульмане делают «Во имя Бога» в той уверенности, что на всякое злодеяние сам Бог дает человеку энергию и силу, и все совершается «по Божию предопределению». У меня стали как будто открываться глаза на мусульманское богохульство, и мне стало весьма тяжело.


Тоска

В течение двух дней я страшно страдал душою. У меня зародилось желание скрыться от этих богохульников. Я не находил себе места от стыда и сознания своей виновности перед Богом и христианами. Я усиленно стал раздавать милостыню, в чаянии облегчить страдания своего духа; много раздавал денег взаимообразно, не думая о получении их обратно. Но тоска моя и страдания не утихали. Жители Черноборского аула, желая оставить меня у себя на жительство, дали мне хорошую бабу; но я не приближался к ней; я сближался только с теми, которые сами приходили ко мне и отдавались мне «во славу Аллаха». «Ведь на то и послал тебя к нам Аллах», — говорили женщины… Однако же я, тайно от всех, ушел из аула в сторону аула Рахматкина, где живет праведный Божий хазий. Я хотел помолиться с ним в мечети и снова идти далее. Я вышел утром и пошел тихо, а дорогою предался размышлению о своей жизни. Мне чувствовалось, как будто я сделал что-то преступное, меня мучила совесть. Ни Аллаха, ни шайтана или другую какую-либо силу я уже не призывал, а шел и шел, как заведенная машина. Я не могу сказать, долго ли я шел; но вот я остановился около мечети, а знакомый уже мне аксакал заметил меня и дал мне «салям». Но со мною не знаю что сделалось — я не отдал ему «саляма», и чрез то сделался хуже собаки и вши, которые при встрече менялись салямами, как говорит Суюр-мулла.

Старик немало удивился моему молчанию. Старик, однако же, заговорил со мною первым; он спрашивал, как идут мои дела. Но я ответил:

— Эй, бабай, у меня, кажется, уже и души нет, она далеко где-то гуляет…

Старик посмотрел на меня и сказал:

— Эй Алла, эй Алла! Ой-гой-вой, Муртаза! иди ко мне в дом.

Я пошел. Во время чая я не говорил ни слова, — старик стал мне чужим и даже противным. Я вышел на двор и в душе своей почувствовал как бы какой-то голос… неблагоприятный мусульманству. «Уж не голос ли Аллаха против поклонников Зайнуллы я чувствую?.. Уж не он ли Сам внушает мне мысль и ненависть к этим язычникам?! Теперь я уже нахожу причину тяжести в моей душе и страданий сердца», — подумал я. Но вот на одно мгновение как бы покрывало свалилось с глаз моих, мне стало светло… Я посмотрел на заходящее солнце, и в то же время заметил азанчи, собирающегося кричать «азан» и идти в мечеть. Во мне вдруг явилось нежелание слушать «азан» и идти в мечеть. Но, боясь получить неприятности за неисполнение шаригата, я с неохотою вошел в мечеть. Но в этот же момент я услышал приятнейшее пение, хотя и не мог определить, кто и где поет. Но приятная мелодия была слышна хорошо. Сердце мое радостно забилось… я как бы весь превратился в слух, так что остановился, прислушался, и вот из мелодии выделились слова, совершенно понятные моему уму и сердцу: я слышу давно знакомые, но забытые слова: «Слава в вышних Богу, и на земли мир…» Меня затрясло всего как в лихорадке, эти слова пробудили во мне дремавшую веру во Христа… однако же, всей душой преданный исламу, я чуть не разразился проклятиями… Но что-то удержало меня: я почувствовал страх и свое ничтожество… Я готов был куда-нибудь бежать… Но пение было настолько приятно, что даже и мой оскверненный всевозможными гадостями ум и слух не мог оторваться от него и против воли стремился туда, откуда слышалось неземное пение. Но тут же раздался «азан», и меня всего покоробило. Я вынужден был идти в мечеть, в которую уже шел старик, мой хозяин. Я спросил его, не слышал ли он какого-нибудь пения. Он отвечал, что кроме «азана» не слышит ничего. Старик спросил меня, совершил ли я омовение. «Совершил», — ответил я и пошел в мечеть, читая намаз; но и в это время мне слышалось, или только воображалось, «слава в вышних Богу…» Я дома ходил по двору после намаза и прислушивался… и я почувствовал сильнейшую тоску, так что мне представлялось, что я сейчас же умру… Это, видно, шайтан изводит меня, пред началом доброго дела… Я почувствовал страх смерти, да так сильно, что стал ощупывать конечности, уже не умираю ли… не мертвые ли у меня руки и ноги. Я бросился в землянку и прилег в углу… А мне все чудится, что кто-то поет ту же песнь; а мне от этого становится и приятно, и страшно… Я затыкаю уши пальцами, но слышу то же пение. Беда моя… Видно, я схожу с ума… Но вот я немного забылся; пришло время последнего намаза «ахтам» — в 9 ч. вечера. К этому времени мне захотелось искренно помолиться, но так, чтобы Аллах услышал мою молитву и дал бы мне понять то. Мне представлялось, что Аллах еще ни разу не внимал моей молитве. На этот раз мне хотелось непременно добиться того, чтобы Аллах успокоил мое сердце. Я всецело предался «гимнастике во славу его», и душа моя рвалась к нему. Но у меня не выходило ничего, кроме стремления точно выкладывать только поклоны… Как бы покрасивее прочитать «альхамд» в конце намаза, и тогда, может быть, получу успокоение духа. Мулла закончил намаз, а мне пришлось делать заключение «альхамд», и я плавно, тихо начал: «Слава в вышних Богу, и на земли мир… в человецах благоволение!..» Но вдруг опомнился и растерялся; начал снова, хотел по-татарски, но у меня опять снова вырвалось: «Слава в вышних Богу!..» Заметив мое замешательство и услыхав какую-то мою болтовню, один мусульманин выручил меня и зачитал «альхамд». Я сидел, наклонил голову и размышлял, что я наделал и что это со мною случилось… хорошо еще, что никто из присутствующих не знает русского языка, и мое чтение все приняли за колдовство, подобное Зайнуллиному. Но я переживал иное: после опасения за свое замешательство, я ощутил в сердце своем некоторую радость, хотя и сам не сознавал, от чего эта радость. Мы пришли домой поздно, и, ничего не евши, я лег спать. И вот, как только я заснул, мне виделся сон, будто я уже собираюсь в мечеть в новой одежде и в чалме; приближаюсь к мечети. Но вот история: мечеть была деревянная, а теперь стоит каменная, выщекотуренная и выбеленная. Поднимаю глаза кверху и вижу там крест, а ниже его колокола. Да ведь это церковь! А где же мечеть? Однако пойду посмотрю, что делают в церкви урусы-кафиры. Как только я приблизился ко входу, слышу приятное пение; там поют «Иже херувимы тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе…» Это понятно: если молиться Богу, то нужно все земное забыть. Пение как бы разливалось по церкви и прошло до сердца моего. Я взглянул в церковь, и вижу икону Спасителя, сидящего в терновом венце; капли крови Его скатываются по лбу Его и щекам. И мне, злому мусульманину, представилось, будто Спаситель смотрит на меня с любовию и хочет сказать мне слово утешения… И мне стало очень стыдно смотреть Ему в светлый, божественный лик Его, сияющий любовию ко всем, и даже как будто лично ко мне. Как бы перевернулось мое сердце, и я будто подумал: вот что претерпел Создатель мой за грехи мои (наша)… а я для Него стал чуть не врагом. Я еще поднял глаза, и вижу лик святителя Николая Чудотворца. Почему-то я боялся этого угодника Божия, он мне всегда представлялся строгим; и я боялся поднять свой взор на другие иконы, но усмотрел множество молящихся по-христиански. И это сильно подействовало на меня; я сознался, что такая молитва больше приближает человека к Богу. Но гордость сатанинская и самолюбие еще не оставили меня. Чалма на моей голове напоминала мне о мечети. Будто из опасения случайно выдать кому-нибудь свое колебание, я поднял свою голову и пошел искать мечеть. Идти пришлось мне будто вокруг алтаря. Но пение в церкви продолжалось в гораздо высшем тоне: «Троице Единосущней и Нераздельней…» Упал бы я тут и поклонился Единосущной Троице около того алтаря, но заметил человека, как бы послушника монастырского, с кротким и ласковым лицом (ангел это). По гордости и самолюбию, я хотел пройти дальше, страшно волнуясь и сознавая свою ошибку; но человек тот спросил меня: «Куда идешь, Степан?» Этого своего имени я давно уже не слыхал… Я взволнованным голосом сказал ему: настало время молитвы, и я иду в мечеть совершать намаз… «Не ходи туда… а если пойдешь, то смотри, что тебе приготовлено». Он показал в сторону, где я увидел какие-то машины и мост чрез глубокий овраг, наполненный водою, от которой веяло сыростию и холодом. Я устрашился этого моста и воды: мне представилось, что если я пойду туда в мечеть, то я утону или задрогну до смерти. Машин же я не испугался, а только подумал: если они меня изломают, то пусть будет на то воля Троицы или Аллаха… А вот мост оказался будто таким, что стоит только войти на него, как ни взад ни вперед идти нельзя будет, потому что составляющие его мостовины спустятся и закружатся в воде; а потому я сильно боялся моста: может быть, тут приготовлено мне наказание, думал я; а овраг глубокий, вода сильно холодная, так что я озяб, стоя даже далеко от нее, — холодный туман охватил меня. Я хотел было спросить стоящего тут человека о возможности идти по мосту, но он ушел в церковь; а потому я один подошел ближе к мосту и посмотрел на устрашающую меня воду. А сам в то же время думал, что тут кроется наказание мне за отступление от христианской веры; хотя я и оправдывался своею искренностию и любовию к Аллаху, но в то же время другой голос говорил мне, что я обманулся… Я опустил в воду кисть своей руки и ощутил, что вода действительно страшно холодна. Я проснулся весь мокрый и холодный. Настало время утреннего намаза, старик уже собрался и звал меня, но я отказался, ссылаясь на нездоровье… Обманул. Когда я остался один, я предался размышлению: как я попал к киргизам и что делаю? ведь я христианин, из хорошей христианской семьи… И вот тут-то начали открываться духовные очи… Я в первый раз в течение 9 лет обратился к Господу Иисусу Христу с искреннейшею молитвою и просил Его помощи возвратиться мне на путь истины. Спаси меня, Господи, я погибаю! Тут начали припоминаться мне прежде некогда осенявшие меня мысли о раскаянии, но я тогда не хотел слушать голоса, призывающего меня… Теперь я стал припоминать христианские молитвы и с умиленными слезами читать их. По-видимому, душа моя впервые нашла доступ к Богу и с радостию возносилась к Нему. Мне с горечью припоминались теперь «проделывания мною гимнастики», и мне стало стыдно, что я возвеличивал Мухамеда — язычника пред Христом — Богочеловеком. Теперь я понял всю бессмыслицу арабских молитв и пошлость поступков с женщинами, весьма одобряемых муллами и мусульманскими Зайнуллами. Мне тошно становилось воспоминание о всех гадостях, совершаемых мусульманами «во славу Аллаха». Мне до слез стало жалко погубленных мною и оскверненных девяти лет моей жизни… «Аллах» представился теперь уже не Богом, а действительным сатаною… ибо от него добро и зло, по вере мусульман… но где зло, там нет Бога, там сатана. В истинном же Боге только любовь.

Старик возвратился с намаза и пытался заговорить со мною, но я молчал, мне сделалось противно говорить с ним, так как он часто вставлял в разговор слова Корана, которые стали мне противными. Я сильно задумался над всем происходящим со мною и часто вздыхал, вслух взывая к Господу, чтобы Он принял мое покаяние.


Мысли о возврате

Я с нетерпением ждал утра, чтобы возвратиться обратно в Троицк и Челябинск, а там на родную сторону… в Камышлов. К моему счастию, как только вышел я из землянки и пошел по направлению к той стороне, как догнал меня киргиз и предложил мне сесть к нему в сани. Я сел и мы поехали. Киргиз говорил со мною без умолку. Ему было уже известно, что со мною делается что-то неладное; мусульмане не понимали жизни души, а равно и то, что она может переживать; они знают только чувственные страсти, в которых видят волю самого Аллаха. Киргиз говорил мне разные пустяки, и я не слушал его. Я заехал к Даулет-баю и думал пораньше на другой день убежать. Я был молчалив и потому показался подозрительным; за мною начали следить. Когда я утром стал торопиться, меня задерживали, я начал хитрить и уверять, что мне необходимо быть у хазрета Зайнуллы. Тогда шайтан привел мне киргиза, который также собирался ехать к Зайнулле, только не теперь, а дней через пять. Мне пришлось ждать случая, когда можно будет удрать от этих друзей! В это время приехал сюда один русский торговец и я с ним разговорился. Мне вздумалось спросить его о том, какие дни были со времени оттепели и зимнего дождя. Он сказал мне, что тогда было 22-е декабря, а теперь 29-е. Я высчитал, и оказалось, что слышанное мною чудное пение и сон были как раз накануне дня Рождества Христова. И вот еще сильнее заболело мое сердце от сожаления, что я не мог раньше обратиться на истинный путь. Меня все это удивляло, и радовало, что я имею возможность раскаяться прежде смерти своей в заблуждении своем. Я возымел надежду на покаяние и примирение с св. Церковию. На следующий день утром рано мы поехали к хазрету, и я придумывал способ бежать от зорких глаз киргизов. Наконец мы приехали в Троицк. Попивши чаю, мы пошли к хазрету — тот киргиз с радостию и благоговением, а я с великою неохотою.

Мне хоть и было весьма неприятно входить к хазрету, но, имея решительное намерение бежать на родину и отыскивая случая оставить киргиза, я вошел. Я холодно дал «святому» «салям», но мой спутник как бы растаял пред Зайнуллою и тотчас же положил ему на стол 3 рубля. Мне было очень тяжело даже и смотреть на плута, потому что как в нем, так и вообще в мусульманстве я уже разочаровался. На этот раз посетителей у Зайнуллы было много, и он держал себя вполне по-мусульмански — с важностию, гордостию и нахальством; он на все стороны раздавал свою «фатиху», не жалея слюней и харкотины. В то же время я думал о своей родине: пустят ли меня родители в дом свой; не отвернутся ли все от меня, скверного татарина. Боже мой, помоги мне! все претерплю я за грехи свои… Если христиане не пустят меня в свое общество, я буду страдать… Но да будет воля твоя, Господи, я иду… И вышел из дома Зайнуллы. Я ушел, ни с кем не простившись.

Только я вышел на улицу и направился в сторону Челябинска, как кто-то дернул меня за рукав — это мой киргиз:

— Вместе пойдем домой; что мне нужно — я уже сделал, — сказал он, — «фатиху» я получил…

На плечах и лице у него была видна эта поганая «фатиха»… Я зло засмеялся.

Однако же под разными предлогами киргиз задержал меня и почти на два месяца возвратил снова в Черноборский аул. Теперь почему-то все стали смотреть на меня другими глазами. Мне казалось, что все уже поняли, что снова думаю возвратиться в христианство. Я каждый день и ночь собирался бежать и потому мало спал; но за мною стали внимательно следить. Почти каждую ночь я собирался бежать, но мне не удавалось. Видно, Господу Богу неугодно принять меня в лоно церкви своей, думал я; или это мне наказание, по заслугам моим… Но вот представился случай убежать. Как и прежде, я плохо спал ночью, но с 9 часов до полночи на этот раз уснул, а потом проснулся, прислушиваюсь: все спят, а Давлет-бай даже храпит, ибо на мое счастие с вечера он где-то порядочно «выпил». Я тихо снял со стены свою одежду, осторожно обулся, надел шапку и направился к двери; но вот Давлет-бай закашлял и я страшно перепугался… теперь меня убьют, думалось мне, и никто не узнает, где меня похоронят… Однако же снова все затихло, я перекрестился уже и тихо вышел на улицу, где разыгралась страшная буря. «Боже, помоги мне, грешному», — взмолился я. Снег несло ветром прямо мне в лицо, дороги не видно, да и идти по ней я боялся… А вдруг погоня?! Тогда поймают и беспощадно убьют… А без дороги, в стороне еще страшнее… Но вера в Бога и в Его помощь была велика, и я решился бежать. Вот тут только я почувствовал всю тяжесть своего положения… а к тому еще припоминалась моя девятилетняя скотская жизнь под знаменем «ислама». От этого и в душе у меня поднялась сильная буря, вылившаяся в человеческой слабости: я расплакался как малый ребенок. Я плакал и просил у Бога помощи добраться хотя опять до Троицка, от которого нетрудно будет идти в Челябинск большою дорогою. После этого я успокоился, на душе стало светло, буран и плохая погода перестали страшить меня, и к пережитому я стал относиться спокойно. В моем воображении ясно воскресли живые картины прошлого, которые припоминались мне до самой последней ночи, когда я оставил всю свою татарскую хорошую одежду и даже деньги , чтобы они не жгли руки мои… Мне думалось, как я пойду ко Христу Спасителю с деньгами, за которые продал Его, как Иуда, да будут прокляты эти деньги, пусть они остаются там, где взяты. Я решился возвратиться ко Христу нищим… Даже мое здоровье, жир, нажитое у татар, тяготило меня. Даже оставшиеся у меня в кармане деньги я выбросил, и как будто от этого на душе у меня стало легче. После этого буран стал утихать и появилась утренняя заря… Я в последний раз хотел взглянуть назад — и Боже мой!.. Там едет киргиз на хорошей лошади и быстро; у меня и «душа ушла в пятки»… Я снова взмолился к Господу Богу о помиловании, если киргиз убьет меня. Я приподнял шапку и перекрестился… Наконец киргиз догнал меня; он позвал к себе и предложил мне сесть. Он спросил меня, куда я иду, на что я ответил, что пробираюсь к Челябинску… «Ну, я довезу тебя хотя до Троицка…» — и довез. В 9 часов утра мы были уже в городе, и я тотчас же направился на Челябинский тракт. День стал теплым, тихим, но после полудня изменился, и снова подул сильный ветер. Я забыл было сказать: выходя из Троицка, я шел мимо церкви и, подошедши к св. алтарю, стал со слезами молиться… будучи в тюбятейке. В это время шел тут господин, увидал меня молящимся и спросил: «Что так, знаком?» Я коротенько рассказал ему свою блудную историйку жизни… (В 10 часов я пошел в Челябинск). На дороге к Челябинску я утомился до того, что совсем не мог идти. К вечеру буран продолжался с прежнею силою. Я прошел 25 верст, а до селения оставалось идти еще 10 вер. Я был голоден и хотел есть, отчего ослабел еще более и едва передвигал ноги. Попутчиков не попадалось, и я стал бояться, как бы не замерзнуть в степи. Я снова стал молиться Богу о помощи мне дойти. Я около суток оставался без пищи. Наконец догнал меня один русский человек бедный, ехавший в Челябинск. Он сжалился надо мною и сказал: «Устал, видно, знаком, садись, довезу». Я очень обрадовался этому и сел к нему в сани. Считая меня за татарина, он и говорил со мною как с татарином, называя меня то «князь», то «знаком»… Мне показалось это обидным, и я поведал ему свою историю. Крестьянин удивился и не поверил мне. Скоро мы доехали до ночлега, а часов в 8 утра были уже в Челябинске. В благодарность за подводу я отдал мужику свое хорошее пальто; он сначала не брал его, но потом согласился и даже дал мне свои последние 3 рубля, так как пальто стоило по крайней мере 20 рублей. Пальто татарской формы мне теперь уже и видеть не хотелось. На полученную трешницу я по железной дороге доехал до Камышлова. Теперь уже я думал только о том, как покажусь на глаза своим родителям. Что буду говорит им в свое оправдание? На другой день в 4 часа утра поезд был уже в Камышлове. Знакомые не узнавали меня, ибо я оброс бородою и имел злое, татарское выражение лица. Здесь снова овладел мною страх; меня снова совесть стала мучить за великое мое прегрешение: был христианином, а теперь стал самым гадким язычником-мусульманином и возвращаюсь на родину… Поезд остановился, пассажиры все выходят, а у меня еще ноги нейдут… И только уже самым последним вышел и я, не смотря ни на кого, и пошел в город, да и не туда, где живут мои родители. Я боялся, отворят ли мне двери, не явится ли какое-нибудь препятствие… А потому я прежде всего стал ходить по городу.

ОКОНЧАНИЕ

См. также: http://ru.wikipedia.org/wiki/Расулев,_Зайнулла

Tags: .Оренбургская губерния, 1901-1917, Троицк, Челябинск/Челяба, Черноборский, баранта/аламан/разбой, дервиши/ишаны/суфизм, ислам, история российской федерации, казахи, купцы/промышленники, русские, семья, татары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments