rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

По Среднеазиатской дороге

А. А. Кауфман. По новым местам. (Очерки и путевые заметки). 1901—1903. — СПб., 1905.

Другие отрывки: [Новый и Старый Ташкент], [В колониях меннонитов: Ам-Тракт и Аулие-Ата], [Из степных впечатлений], [Бродячая Русь].



У хорошенького, ослепительно белеющего на ярком южном солнце Красноводского вокзала, с его вычурными восточными узорами и грациозными полуарками, стоит готовый к отправке пассажирский поезд; вагоны выкрашены в белую или бледно-желтую краску, чтобы не так поглощать солнечные лучи. С высоко приподнятого перрона чудный вид на изумрудно-зеленую Красноводскую бухту, с ее пристанями и с нагружающимися и разгружающимися пароходами.





Красноводский вокзал (арх. А. Л. Бенуа, 1896)


По другую сторону вокзала городской сад — довольно большая, чем-то огороженная площадь, засаженная чахлыми, выжженными солнцем, едва достигающими человеческого роста деревцами каких-то неизвестных мне пород, а кругом, в виде амфитеатра, расположился город: одноэтажные, ярко-белые или бледно-голубые домики с плоскими азиатскими крышами, окруженный полукругом невысоких, лишенных всякой растительности гор.






— Скучно у нас, — рассказывал мне еще на пароходе один красноводский служащий обыватель, — да жить можно: все-таки у нас тысяч до двенадцати жителей; развлечения кой-какие есть — в клуб можно пойти, в картишки перекинуться; пароходы каждый день из Баку приходят — пойдешь на пароход, позавтракаешь, водки выпьешь, на людей посмотришь. Насчет провизии тоже ничего: своей-то провизии, положим, нет, кроме баранины, да вот еще раки в бухте водятся, но все привозят на пароходах — голодом не сидим. Вот насчет воды, действительно, слабо: опреснитель только теперь достроили, — а то никакой воды не было, кроме кяризов. Вы посмотрите только, как у нас голо — без воды ничего не разведете…





Морская пристань в Красноводске

Первый звонок. Публика стремглав бросается в вагоны; второклассные и первоклассные пассажиры осаждают начальника станции разными основательными и неосновательными претензиями: второклассный пассажир не желает сидеть в купэ, куда «затесались» сарты, и требует на этом основании, чтобы его перевели в первый класс; первоклассные пассажиры прибегают к разным ухищрениям, чтобы остаться по двое (а хорошо бы и одному!) в четырехместном купэ; начальник станции мечется, чтобы поудобнее устроить в первом класс многочисленную семью какого-то средней руки железнодорожного служащего, с бесконечными кульками, корзиночками и самоваром, и, не успев в этом, приказывает прицепить лишний вагон.




Наконец суматоха затихает. Третий звонок, поезд трогается. Публика начинает облегчать свою одежду: дамы облекаются в тончайшие капоты, дети остаются в рубашках и передниках. Пот со всех катится градом.

— Помилуйте, тридцать три градуса в вагоне — это что ж такое! — жалуется пассажир, первый раз попавший в Среднюю Азию.

— Это, батенька, что, — утешает его другой, местный. — Ведь уж август месяц, какие теперь жары! Вот в июне месяце в вагонах чуть не до сорока доходило — это в самом деле плохо было! В то время ведь и ночью градусов тридцать стояло, а теперь ночью, вот увидите, — совсем прохладно.

— Двадцать два года живу в крае, — слышу разговор в другом конце поездного клуба, вагона-столовой, а не могу к этим проклятым жарам привыкнуть! Чем дальше, тем тяжелее! Просто не живу все лето, а страдаю…



Красноводск. Отправление поезда. 1900

Поезд, однако, отошел от Красноводска и идет сначала, несколько станций кряду, вдоль самого берега Каспийского моря. Голая, серовато-бурая пустыня, с изредка сидящими, то бурыми, то серыми, то ярко-зелеными шапками «колючки» — двух-трех видов не то бурьяна, не то кустарника, которые только одни и могут выносить нестерпимый зной и летнее безводье этой пустыни.

Станции — маленькие беленькие домики; около них — ни травинки, не говоря уже о традиционных станционных садиках и огородах. Во все стороны, кряду от станции, все та же бурая, унылая пустыня. На станциях ни души, кроме очередных станционных служащих. На одной станции пробую напиться чаю — нет возможности пить мутную, солоновато-горькую бурду…



На железнодорожной станции близ Асхабада. Февраль 1914 г.

На первой же станции, потом на других, наш поезд скрещивается с «водянкой»; это — поезда из одних платформ с громадными водяными баками или из употребляемых под перевозку воды нефтяных цистерн. И красноводская, и все ближайшие к ней станции не имеют своей воды, и получают воду со станции Джебел, в 125 верстах от Красноводска…

Джебел проезжаем уже поздно вечером. Я успеваю, однако, заметить, что станция окружена довольно большим садом, что по платформе движутся какие-то высокие фигуры в черных, мохнатых бараньих шапках, что третьеклассная публика несет к себе в вагоны кто бутылку молока, кто каравай хлеба, кто арбуз или дыню.

Где вода, там и жизнь!..

Мало воды, мало и жизни, до самого Асхабада. Местность до последней степени однообразна: ровная, плоская степь или пустыня, только не бурая, как около Красноводска, а сыровато-желтая, то усеянная тоже редкими шапками разнообразной «колючки», с ее удивительными влагосберегающими и затеняющими приспособлениями, то покрытая бледно-желтым ковром какой-то мелкой и тощей, совершенно высохшей травки. Параллельно железной дороге тянется невысокая, также совершенно голая, покрытая бесконечными складками горная цепь Копетдага.

На этой пустыне не видно никаких признаков жизни и культуры, и только изредка в окне вагона мелькает одинокий тощий верблюд, уныло подбирающий бурую колючку, или показывается всадник в мохнатой бараньей шапке, потихоньку пробирающийся неведомо куда. Однако кое-где начинают попадаться какие-то развалины, местами еще сохранившие очертания саклей или оград, местами превратившиеся в простые кучи глины; вокруг каждой такой развалины степь изрезана следами действовавших когда-то оросительных канавок, и где-нибудь поблизости, непременно, вьется высохшее ложе горного ручья. Что это? следы былых войн и междоусобий, или просто высохла вода в ручье, а с нею иссякла и жизнь?! [По мнению покойного академика Коржинского, обилие развалин в этой местности — следствие именно недостатка воды, заставившего бросить многие ранее разрабатывавшиеся земли и перенести аулы на другие места.]




Вот, однако, начинает попадаться и живая жизнь: здесь несколько рослых человеческих фигур, точно вылитых из темной бронзы, в одних широких штанах и огромных бараньих шапках, углубляют и расчищают сухое ложе оросительной канавки. Там, около самого полотна дороги, разбросано несколько квадратиков темно-зеленой люцерны или рослой джугары [местное название сорго]. Тут, под железнодорожным мостиком, протекает небольшая канавка с оросительною водой, и где-нибудь поодаль виднеется питаемый этою канавкой туркменский кишлачок — светло-серые глинобитные стены, светло-серые глинобитные домики, с плоскими или куполообразными крышами, окруженные темною зеленью садов и бледно-зелеными или желтыми, мелко разбитыми квадратиками полей. На полях копошатся рослые фигуры туркмен, все в тех же огромных бараньих шапках; кто полуголый, кто в короткой темной неподпоясанной рубахе с пестрыми разводами; не занятые работой — в буровато-красных, с черными полосками, халатах бухарского фасона.

Это начинается так недавно покоренный Ахалтекинский оазис. Серо-желтая почва той бесплодной равнины, которую дорога прорезывает почти от самого Красноводска, — это знаменитый среднеазиатский лёсс, ожидающий только орошения, чтобы из безотрадной пустыни превратиться в хлопковое поле или роскошный фруктовый сад. Когда-нибудь человек добудет эту воду, и тогда закаспийские пустыни, с их плодородным лёссом и горячим солнцем, будут кормить сотни тысяч, если не миллионы, нового населения. Но пока в распоряжении туземцев — только немногие мелкие ручьи, стекающие с Копетдага, и потому небольшие аулы и незначительные площади посевов, почти до самого Асхабада, теряются среди необъятной пустыни.




А вот и памятник недавнего завоевания: около станции Геок-Тепе — развалины туркменской крепости, прославившейся месячною геройскою защитой, с ее высокими, чуть что не отвесными лёссовыми стенами.






Внутри крепости — братская могила безвестных героев-солдат, павших при штурме, а у входа в крепость, в полусотне шагов от станции, небольшое хорошенькое здание военно-исторического музея, с разными реминисценциями текинского похода. Чуть не весь поезд — офицеры, текинцы, дамы, персияне, гимназисты — устремляется в музей; я иду вслед за другими.





Источник: http://vk.com/tmhistory

Музей — как все военно-патриотические музеи; самый интересный экспонат — карты, принадлежавшие Скобелеву и, по-видимому, бывшие с ним во время текинского похода: несколько карт знаменитых осад, с пространными критическими примечаниями покойного полководца, и небольшая, тоже с его пометками, карта театра войны. Карта эта — не русского, а английского издания.






От Геок-Тепе к Асхабаду — уже сплошной оазис: непрерывная цепь кишлаков или аулов, потонувших в зелени пирамидальных тополей или развесистых карагачей; около глинобитных саклей разбросаны камышовые юрты, в которых проводят лето туркмены, хоть и осевшие, но не забывшие еще кочевых традиций. Вокруг — обширные поля, изрезанные арыками и, как и везде, разбитые на маленькие клетки; одни из этих клеток только что политы под какой-то посев, на других стоит лесом джугара или стелется арбузная ботва, на третьих расставлены высохшие кучи уже обмолоченной и измельченной соломы — самана, а около этих куч текинцы, в бараньих шапках, молотят хлеб, гоняя по нескольку запряженных в ряд быков или лошадей.

— Славный народ, — говорит попутчик, старый туркестанский офицер, выглядывая из окна столового вагона. — Посмотрите, какие здоровенные, молодец к молодцу; и настоящие труженики, не то что персюки или сартишки.

— Сартов-то вы напрасно обижаете, — возражает другой пассажир, статский, — верно, по городским сартам судите… ну те, конечно, больше норовят надуть или смошенничать. А кишлачный сарт, земледелец, — такой же труженик, как и туркмен.



На железнодорожной станции. Туркмены и сарт. 1900

— А скажите, — вмешивается в разговор третий пассажир, впервые едущий в край, — война с ними — разве она была серьезная? Вот в музее я видел их самопалы да единственную пушку — разве это оружие?!

— Оружие-то, конечно, неважное. А как они им владеют! туркмен ни одного выстрела даром не пустит! Потом — у них ведь и английское оружие было, почище нашего. А главное — сами-то настоящие герои, чудные всадники. Нет, это, знаете ли, противник был настоящий, не то, что вот в 1900 году китайцы! За тех-то и Георгия получать как-то неловко было, а текинский Георгий — это в самом деле Георгий… Да и сейчас-то: вы не глядите, что они на вид такие смирные! или вот тоже сартишки: кулдук делает, руки к брюху прижимает, а выведите отсюда один корпус — они вам покажут!..

И страна, действительно, на военном положении. На станциях кишмя кишат солдаты всех родов оружия, в белых рубахах и характерных красных шароварах из туземной замши, какие читатель, вероятно, помнит по туркестанским картинам Верещагина. На каждой станции в наш поездной клуб заходят пехотные, казачьи, железнодорожные, пограничные офицеры, требуют водки или пива и разговаривают об окладах, лагерных сборах и производствах.



Вокзал станции Асхабад (арх. Л. Я. Урлауб, 1888). Поль Надар, 1890

Скоро за Асхабадом оазис опять сменяется безводною степью: тот же желтоватый лёсс, покрытый, большею частью, бледно-желтою реденькою травкой. Раннею весною эта степь покрыта сплошь зеленою травою, густо усеянною всевозможными цветами; но в какой-нибудь месяц это все выгорает дотла, и на степи не остается ничего, кроме приспособившейся к засухе «колючки» и пожелтевших метелочек высохшей травы. Местами лёссовая степь прерывается неширокими полосками песков. Эти песчаные полоски не только не выделяются особенным бесплодием — напротив, они покрыты лучшею растительностью и более ценны для населения, нежели неорошенный лёсс: на песках растут высокие, кудрявые кусты саксаула, который дает столь драгоценное здесь топливо и материал для обжига на уголь; на них даже косят мелкую травку; наконец, в песках всегда близко подпочвенная вода, и зимою пески — излюбленные стойбища кочевников… Но пески в этом виде — это спящий зверь, который не опасен, пока его не раздразнили…




А от Мерва до Чарджуя, на протяжении нескольких сот верст, вы видите проснувшегося, разнузданного зверя: дорога сплошь идет сыпучими песками, которые за ночь покрывают вас, через открытое окно вагона, густым слоем тончайшей пыли. И эти пески не везде голы: и здесь попадаются то единичные экземпляры, то негустые заросли саксаула или джиды. Но где человек уничтожил эти заросли, которые когда-то скрепляли песок своими ветвистыми корнями, там на версты и на десятки верст тянутся зловещие, темно-желтые барханы: пустыня сплошь как бы покрыта длинными, темно-желтыми песчаными волнами, круто обрывающимися к югу и отлого спускающимися к северу, откуда дуют господствующие ветры. Поверхность каждой такой волны испещрена мелкою рябью, какую читатель, конечно, видел на песчаных отмелях на Волге или на дюнах Балтийского побережья. И чуть легкий ветерок — все это море песку начинает точно дымиться; песок потихоньку пересыпается по ветру, барханы медленно плывут один за другим, в направлении господствующего ветра, занося и полотно железной дороги, и культурный земли прилегающих к барханам оазисов.



Барханные пески близ ст. Чарджуй. С. М. Прокудин-Горский, 1911

Человек много сделал в Туркестане, чтобы оживить мертвую природу. Но он много сделал и для того, чтобы разнуздать те гибельные силы, которые ранее сдерживались ее мудрою распорядительностью. Он вырубил саксаул, чтобы пережечь его на уголь, и тем привел в движение сыпучие пески. Он уничтожил в горах заросли фисташки и арчи [арча — горный можжевельник], скреплявшие своими корнями почвенный покров, вытравил травяной ковер, задерживавший атмосферную влагу и регулировавший ее сток, и этим вызвал обвалы и бурные «силевые» потоки, которые весною низвергаются с гор, не только тратя без пользы для культуры драгоценную воду, но затопляя и занося камнем обработанные земли и размывая оросительные сооружения. И десятки, а то и сотни лет пройдут, пока, с громадными затратами, он вновь засадит лесом и зарастит травою горы и пески и исправит последствия своего былого легкомыслия.








Вот и Чарджуй, и около него — небольшой оазис, уже не с туркменским, а с сартовским или узбекским населением.








В общем виде селений и полей вы не замечаете особой разницы — разве только немного больше стремления к изяществу в постройках и к соблюдению некоторого стиля: глухие стены, окружающие каждую усадьбу, прерываются небольшими башенками или пилястрами с куполообразною верхушкой, вызывающими отдаленное представление о чудных самаркандских мечетях и могиле Тамерлана. Как будто больше и стремления к комфорту: где линия проходит по окраине кишлака или прорезывает его посредине, вы видите около усадьб небольшие прудики с напускною арычною водою; у каждого такого прудика — небольшая, аккуратно разровненная площадка, окруженная густо насаженными тенистыми деревьями и уложенная камышовыми циновками или дешевыми коврами; на них в жаркие часы дня кейфует сарт, в тени и сравнительной прохладе.








Что-то вроде стремления к изяществу мне чудится и в одежде: более яркие цвета, и как будто некоторая гармония между господствующим тоном пестрого верхнего халата и цветом всеобщего здесь головного убора — чалмы; головного убора, который служит вместе с тем и полотенцем, а при нужде заменяет веревку или ремень для увязки небольшого багажа.



Амударьинский (Чарджуйский) мост. С. М. Прокудин-Горский, 1911


Станция Фараб. С. М. Прокудин-Горский, 1911

За громадным двухверстным Чарджуйским мостом — увы, Дарья меняет русло и собирается обойти это миллионное сооружение, — под которым протекают светло-шоколадные, от массы увлекаемых течением частиц взвешенного лёсса, воды Амударьи, дорога идет бухарскими владениями.




— За границу выехали! — острит кто-то из пассажиров в поездной столовой.

— Как не за границу! — отзывается другой, только что покупавший фрукты, — посмотрите, и деньги не наши.

Все начинают рассматривать грубо отчеканенные серебряные «теньги», величиною приблизительно с наш пятиалтынный.

— По курсу они до сих пор ходили, — говорит пассажир из местных коммерсантов, — когда по 16, а когда и по 18 коп., а сейчас наше начальство установило постоянный курс. Бывало, наедут наши купцы в Бухару хлопок закупать — без тенег обойтись нельзя, бухарцы и поднимут курс на 18 коп. На каждом рубле мы этак копеек десять переплачивали, а то и двенадцать.








— Бывал я на монетном дворе у них, — рассказывает третий пассажир. — Курьезно! обнесен цепями, и кто туда попал в рабочие, тот уж до самой смерти за эту цепь не выйдет. По тридцати лет иные безвыходно сидят…

— Это уж по-восточному! — восклицает кто-то из пассажиров.

— Ну, у них еще много по-восточному!.. Ведь бухарец богатый ни за что денег в Бухаре держать не станет, — все равно как в Персии; все у нас в банках держат. Из-за этого у нас и сторонников так много в ханствах, особенно среди состоятельного класса; хотя и гяуры мы, хоть и невесть какой у нас «правовой порядок», а все-таки за нами жить спокойнее, имущество обеспеченнее.






________


От Бухары до самого Самарканда дорога идет по окраине прославившейся своим плодородием Зеравшанской долины. Железный путь то врезывается в оазис, то идет по его окраине, то выходит на голую, неорошаемую степь, и только издали виднеются, сплошною темно-зеленою полосой, высокие пирамидальные тополя, кудрявые ивы и карагачи разведенных вокруг усадеб и по арыкам насаждений. Воды здесь много больше, чем в асхабадском районе. Кишлаки, поэтому, сидят вплотную один к другому, усадьбы с их глинобитными стенами и куполообразными крышами располагаются гораздо гуще, а культурные земли, разбитые на мелкие правильные квадратики, тянутся сплошною широкою полосою. И вся эта жизнь, и в бухарских, и в наших пределах, питается водой одного большого арыка, который выведен из Зеравшана, неподалеку от Самарканда.



Кишлак (Самаркандская область). С. М. Прокудин-Горский, 1911

— И войск нам не надо, чтобы Бухару держать в покорности, — говорит кто-то из пассажиров, — запри мы воду — и Бухара хоть пропадай с голоду…

На полях Зеравшанского района уже почти не видно ни куч обмолоченного самана, ни пшеничных жнивьев, которых так много в Асхабадском оазисе. Чаще всего, вперемежку с рослою джугарой, местами вдвое превышающею человеческий рост, с темною зеленью люцерны, усеянною фиолетовыми цветочками, и с полузатопленными полями риса, попадаются поля, не слишком густо засаженные низенькими, раскидистыми кустиками хлопка, с его желтовато-белыми или розоватыми цветочками. Зеравшанская долина — один из главных хлопковых и рисовых районов края; под интенсивные культуры занята почти вся площадь поливных земель, а пшеница оттеснена на неорошаемые предгорья, где производятся, на риск случайно выпадающего дождя, так называемые богарные посевы.



Джугара (Самаркандская область). С. М. Прокудин-Горский, 1911


Рисовое поле (Самаркандская область). С. М. Прокудин-Горский, 1911

Присматриваясь к аккуратно разбитым сартовским полям, густо обсаженным разными южными деревьями, и к сартам, копошащимся как муравьи, я переношусь мыслью в другие, отдаленные страны. Общая картина Зеравшанской долины удивительно напоминает мне Северную Италию, где точно так же мелкие полоски полей чередуются с аллеями и куртинками насаженного леса. А сарты и их культура вызывают во мне воспоминание о культуре китайцев на нашем Дальнем Востоке. Как и уссурийские китайцы, сарты работают самыми примитивными орудиями; местный плуг, по-туземному омач, — какая-то деревянная рогулька с небольшим железным наконечником, вызывающая снисходительное презрение наших агрономов, и кетмень — универсальное орудие, состоящее из почти круглого железного диска, насаженного перпендикулярно, одним краем, на длинную деревянную ручку, — вот и весь мертвый инвентарь сартовского хозяйства. А между тем, благодаря неусыпному труду — сарт, как и китаец, труда своего не жалеет и не считает, — благодаря тысячелетнему приспособлению к требованиям климата и почвы, сарт, как и уссурийский китаец, поставил свое хозяйство на такую высоту, что мы пока только учимся у него, только перенимаем понемногу и его технику орошения, и его приемы обработки орошаемой земли. И все это — при полном отсутствии самых азбучных теоретических представлений и при более нежели элементарных технических приемах. Взять хоть такую вещь, как ирригация — дело, которое требует, по нашим понятиям, серьезных специальных знаний и сложных технических приемов. Так вот вам, читатель, технические приемы сарта: чтобы определить уклон проводимой канавы (для этого мы с вами делаем инструментальную нивелировку!), сарт… просто копает канаву и смотрит, как по ней бежит вода; а то поступает так: ложится на землю, лицом вверх, и смотрит, видны ли ему при этом собственные носки; видны — значит, уклона нет, и чтобы найти уклон, он поворачивается вокруг своей собственной головы, пока носки не уйдут ниже его поля зрения. А вот образец его теоретических представлений. Арыки сартов чрезвычайно извилисты; почему? А потому, что вода не любит идти в арык — она знает, что ее зовут работать на человека; чтобы вода пошла, надо обмануть ее, — а для этого и делают арык извилистым, как русло реки. Правда, ученые инженеры не без основания указывают на множество дефектов туземной оросительной системы: частые прорывы водоприемных сооружений, вызывающие огромные затраты труда на их восстановление и, что еще хуже, оставляющие поля, на месяцы, без орошения; неправильность уклонов, обусловливающую при чрезмерности уклона — зарывание арыка и невозможность вывести воду на поля, при недостаточности его — заплывание арыка и заболачивание полей; отсутствие спусков для отработанной воды, являющееся, особенно при рисовых посевах, одною из главных причин развития в крае малярии. Но… все-таки туземцы оросили миллионы десятин и превратили их из голой пустыни в цветущие сады; все-таки их главные арыки стоят со времен Тамерлана, а то и гораздо дольше. А мы все еще разрабатываем проекты многомиллионных сооружений




Между тем мы минуем все новые хлопковые плантации и рисовые поля, все новые кишлаки, все с теми же глинобитными оградами и кубической формы саклями. Вот поезд проходит самою серединой кишлака — ряд лавок с дынями и чай-ханэ — харчевен или чайных. Под легкими навесами, на крытых циновками деревянных нарах или земляных платформах сидят, поджавши ноги, сарты в чалмах и попивают чай из круглых фарфоровых или деревянных чашек; а ишаки их — туркестанского осла даже русские не зовут ослом, — с их добродушными мордами и длинными ушами, и тощие лошади, запряженные в тяжеловесные, с огромными колесами арбы, подъедают свежесрезанную люцерну.



Самарканд. Чай-хане

— Много ли сарту нужно! — говорит попутчик, местный обыватель. — Лепешка, дыня, а главное, побольше чаю. Чайник — три копейки; выпьет свой — к другим подсядет, сказки рассказывает и чай пьет. Пока у него есть рубль, уж он к вам не пойдет работать, — и не зовите! Да и надоедливы! Наймется к вам за полтинник в день, заплатили ему — давай «силяу»; надо дать пятачок; потом — нет ли «са́кар», нет ли «клеб» — не отделаешься!.. Ну, надо сказать, все-таки порядочный народ! Не любят ведь они нас, в крае нас горсточка, а едешь себе куда угодно один, оставь у них что хочешь — ничего не пропадет. Ну, тоже и их «цивилизация» трогает! Я вот двадцать пять лет в крае; прежде, бывало, туземной женщины ни за какие деньги не достанешь, а теперь в одном Самарканде чуть не сто сартовских «домов»!.. Сплошь и рядом в одном «доме» мать живет с дочерью. За четвертной билет каждый сарт родную дочь продаст…



Алма, молодая джаляп (проститутка). Самарканд. 1900

Поезд проносится мимо небольшого прудика — «ка́уза», с мутною, светло-серою арычною водою; у кауза сидит сарт на корточках и пьет из пригоршни мутную воду.

— Вот она, малярия-то! — восклицает попутчик. — И как они, подлецы, все не передохнут!.. Ведь знаете, у них какое поверье: протекла вода три сажени — значит, чистая; в арыке грязное белье стирают или промывают бараньи кишки, а тут же, десять шагов ниже по арыку, сырую воду пьют!..




Вот, около самой станции, маленький караван-сарай. Перед чай-ханою, на циновках, сидят на корточках фигуры в белых чалмах и необыкновенно ярких и пестрых, видимо, шелковых, халатах. Возле стоят весы и в беспорядке валяется несколько кип сырого хлопка.

Я вопросительно смотрю на попутчика.

— Скупщики, хлопок-сырец скупают. Сарту где ж его везти в город! Ну, эти вот господа авансов от фирм возьмут — кто три, кто пять тысяч, ездят по кишлакам и покупают. Наживают ловко: платят по рублю восьми гривен, а сдают по два с полтиной, — за какой-нибудь месяц семь гривен на пуд и нажил… Да это бы еще ничего. А худо вот что: деньги-то они все больше вперед дают под хлопок, — ну, тут уж сорок да шестьдесят процентов берут, кроме скидки на цене. Запутают бедного сарта, а потом и землю у него отберут за бесценок…

— А много, — спрашиваю, — у них земель уходит таким образом?

— Порядочно!

— А кто покупает?

— Да коммерсанты все больше — русские, армяне, из сартов тоже есть. И за бесценок же скупают! Вот у нас, под Самаркандом: сарту не на что засадить землю, — он и продает по 30—40, а то и по двадцать рублей за танап [туземная мера, немного более ⅓ десятины], с правом на поливную воду. А танап в хороший год даст восемьдесят батманов [батман — около 9—10 пудов] винограду; считайте батман по два с полтиной — вот вам и 200 рублей валового дохода. Да теперь еще что! Вот погодите — пройдет дорога на Оренбург — тогда отсюда все в ход пойдет, одних фруктов что повалит! Тогда земля еще не так из рук туземцев поплывет!.. Они ведь на этот счет просты…






Вот наконец и Ташкентский оазис. На первый взгляд, все то же, что и в Зеравшанском. Но присматриваясь внимательнее, замечаете и некоторые особенности: гораздо больше древесных насаждений, то в виде ивовых или тополевых аллей, вдоль арыков и дорог, то в виде небольших, невероятно густых рощиц на усадьбах. На полях особенно много хлопка и риса. Множество полей, занятых под огородную культуру, причем растения, чтобы лучше использовать поливную воду, посажены у самых краев и по откосам гряд. Много полевых квадратиков, сплошь заросших густым, в два человеческих роста, камышом; попадаются и совершенно заболоченные площади. Незначительные у самой линии железной дороги, такие болота, образовавшиеся на счет излишков оросительной воды, занимают сотни тысяч десятин в низовьях Чирчика и Ахангарена, являясь главным очагом малярии для Ташкента и его окрестностей. Словом, везде ясные признаки избытка оросительной воды: в изобилии заходя из Чирчика в магистральные каналы, вода не используется сполна существующею культурой, а застаивается на низких местах, образует болота, и таким образом, будучи источником жизни в крае, она делается вместе с тем источником смерти; малярия обезлюдила уже не мало кишлаков, а в одной сартовской волости за один только год унесла 36% населения!




Несколько изменяется под Ташкентом и тип населения: преобладают, правда, здесь тоже сарты, почему-то, однако, не в чалмах, а в одних только красиво расшитых тюбетейках. Но чем ближе к Ташкенту, тем больше виднеется своеобразных серых войлочных треухов, как носили во Франции в эпоху Людовика XI… Это — киргизы, которые на север и северо-восток от Ташкента составляют главную массу населения. В окрестностях Ташкента они уже совершенно оседлы и ведут поливное хозяйство, почти не отличающееся от хозяйства сартов и других оседлых туземцев края.






ПРОДОЛЖЕНИЕ


Другие материалы о Среднеазиатской железной дороге:
Фотографии Поля Надара (1890);
Н. Кончевский. Воспоминания невоенного человека об Ахал-Текинской экспедиции;
Е. Л. Марков. Россия в Средней Азии;
Н. А. Варенцов. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое;
Ю. А. Лоссовский. Кавказские стрелки за Каспием;
Д. Н. Логофет. В забытой стране. Путевые очерки по Средней Азии;
В. Н. Гартевельд. Среди сыпучих песков и отрубленных голов;
А. М. Поляков. Записки жандармского офицера.
Tags: .Бухарский эмират, .Закаспийская область, .Самаркандская область, .Сырдарьинская область, 1876-1900, 1901-1917, Геок-Тепе/Гёкдепе, Джебел, Красноводск/Туркменбаши/Туркменбашы, Самарканд, Чарджуй/Чарджоу/Туркменабад, войны/Туркестанские походы, выставки/музеи/библиотеки, города/укрепления, железные дороги, история туркменистана (туркмении), история узбекистана, казахи, кауфман александр аркадьевич, купцы/промышленники, медицина/санитария/здоровье, народное хозяйство, непотребство, под властью Белого царя, природа/флора и фауна/охота, сарты, туркмены, узбеки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments