Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
В переломе века: Приключения гардемаринов в Омске (1/2)
Val
rus_turk
П. К. Мартьянов. В переломе века // Дела и люди века. Отрывки из записной книжки, статьи и заметки П. К. Мартьянова. Том 3. — СПб., 1896.

ОКОНЧАНИЕ

А. Померанцев. Вид города Омска. 1850


I. Гардемарины

В октябре 1849 года, в жизни Морского кадетского корпуса совершилось одно из тех грустных событий, воспоминания о которых, несмотря на давность прошедшего времени, все еще тяжелы и болезненны. В один из холодных осенних ненастных дней, утром часов в 11-ть (точная дата числа неизвестна), в квартире директора корпуса, вице-адмирала Казина, были собраны содержавшиеся под арестом в различных укромных уголках корпуса, как то: карцере, цейхгаузе, бане, мертвецком покое и других местах, поодиночке, семь старших гардемаринов, кончавших в том году курс и только что в сентябре месяце возвратившихся из последнего практического плавания в Балтийском море, а именно: Александр Лихарев, Семен Левшин, князь Михаил Хованский, барон Вильгельм фон Геллесем, Михаил Коссаговский, Павел Брылкин и Арсений Калугин, каждый в сопровождении особо назначенного для того обер-офицера.

Причины ареста молодых людей, состоявшегося, впрочем, не одновременно, но в течение нескольких недель, были следующие: а) первые трое — Лихарев, Левшин и князь Хованский — арестованы за то, что заявили во время ужина неудовольствие на дурную пищу. Неудовольствие это было заявлено всей гардемаринской ротой, но арестованы только трое, как зачинщики; б) барон фон Геллесем подвергнут аресту за речь, сказанную в дортуаре, по поводу несправедливых притязаний начальства, что признано было за возбуждение товарищей к протесту; в) Коссаговский привлечен к ответственности за ответ в дортуаре, где он приготовлял урок, офицеру, приказавшему ему застегнуться на все пуговицы, что «он не на службе, а при занятиях», что признано было грубостью и дерзостью; г) Брылкин — за то, что, идя в праздничный день с обеда, не исполнил приказания дежурного офицера — идти в ногу и равняться, и когда последний хотел взять его за руку, устранил это движение, что признано было неповиновением начальству, и д) Калугин — за то, что, желая пожаловаться ротному командиру на одного из дежурных офицеров, приказавшего никого не выпускать из помещения роты, оттолкнул от дверей служителя и вышел, поддержанный в этом некоторыми товарищами, что признано было чуть ли не воззванием к бунту.

Гардемаринов привели в старых куртках и выстроили в ряд в приемной директора. Это все были молодые люди 17—20 лет от роду, прошедшие почти весь искус обучения и ждавшие чрез несколько месяцев производства в офицеры. Неожиданная строгость, выказанная по отношению к ним со стороны корпусного начальства, не могла, конечно, не волновать юношей, и в ряду их проносились возгласы: «Смотрите ж, духом не падать!..» или: «Отвечать, братцы, смелей!..» Когда же им сделалось известным, что приехал в корпус его императорское высочество, молодой генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, незадолго перед тем назначенный шефом Морского кадетского корпуса и имевший его в непосредственном своем командовании, для личного разбирательства их дела, раздался крик: «Тем лучше!», и гардемарины повели между собой тихий разговор шепотом.

Но вот раздалась команда: «Смирно!», приемный зал наполнился служебным персоналом корпуса, и из отворившихся внутренних дверей директорских апартаментов вышел августейший шеф корпуса в сюртуке с эполетами и аксельбантом. За его высочеством следовали директор корпуса и адъютант государя великого князя Константина Николаевича, капитан 2 ранга князь Голицын. Быстро окинув взглядом собравшихся и ответя поклоном на приветствие чинов корпуса, его высочество генерал-адмирал изволил пройти по фронту арестованных и остановился перед правофланговым гардемарином Коссаговским. Внимательно посмотрев на него, великий князь задал арестованному два, один вслед за другим, вопроса, скороговоркой: «Как твоя фамилия?» и «На каком корабле плавал?». Получив надлежащий ответ, молодой генерал-адмирал перешел к следующему гардемарину и задал ему те же вопросы. Ответ получился удовлетворительный, и великий князь пошел по фронту, останавливаясь перед каждым воспитанником и продолжая тем же порядком начатый вопрос. Дойдя до нумера шестого, под которым стоял Брылкин, его высочество спросил:

— Как твоя фамилия?

— Брылкин, — отвечал угрюмо гардемарин.

— Как?

— Брылкин.

— С кем ты говоришь?

— С его императорским высочеством генерал-адмиралом.

— А титул прибавлять разве не нужно при ответах?

Гардемарин молчал.

— На каком корабле ходил?

— На «Полтаве».

— На каком?

— На «Полтаве».

— Вот как! — воскликнул великий князь, обращаясь в полуоборота к сопровождавшим его лицам, и затем быстро, повернувшись к Брылкину, потрепал его по плечу и прибавил: — Прекрасный апшеронец будешь!

Долго и внимательно смотрел его высочество в лицо гардемарина и, отступя на шаг или на два назад, тихо спросил своего адъютанта:

— Брылкин!.. Брылкин!.. а какой это Брылкин?

— Это брат того, ваше императорское высочество, — отвечал так же тихо князь Голицын, — который имел счастье вместе с вами проходить курс учения.

— И такой сорвиголова!.. жаль! — отозвался, смягчившись, молодой генерал-адмирал и пошел далее.

Последние вопросы получил фон Геллесем и ответил на них, как следует.

После этого государь великий князь Константин Николаевич, отойдя от фронта на несколько шагов, громко и повелительно сказал гардемаринам, что государь император Николай Павлович очень огорчен их проступками и поручил ему произвести дознание о виновности каждого и немедленно доложить его величеству, что и будет исполнено.

На вопрос директора: «Что с ними теперь делать?» августейший шеф корпуса ответил: «Это — дело твое!.. полагаю, что ты их поместишь, где они были, впредь до воспоследования монаршей воли».

Сказав это, его высочество простился с чинами корпуса и удалился во внутренние директорские покои.

Начальство хлынуло из приемной толпою, сторонясь, как зачумленных, кучки несчастных молодых людей, которых тотчас же сопровождавшие их офицеры и отправили в те же углы и чуланы, где они сидели прежде.

<…>

Через несколько дней после описанного нами посещения корпуса его императорским высочеством генерал-адмиралом, арестованные гардемарины были собраны вновь в рекреационном зале, а рядом, в соседней комнате музеума, стояла во фронте вся гардемаринская рота. Часа в три дня приехал в корпус исправлявший в то время временно должность морского министра граф Лев Алексеевич Перовский. Поздоровавшись с гардемаринской ротой, он подошел к арестованным и объявил им высочайшую конфирмацию в следующих выражениях.

— Я просил у государя императора разрешения всех вас перепороть и этим ограничить взыскание. Но на это высочайшего соизволения не последовало. В пример всему заведению, дабы это было памятно и внушительно для всех, повелено: старших гардемаринов: Михаила Коссаговского, Александра Лихарева, Семена Левшина, Арсения Калугина, князя Михаила Хованского, Павла Брылкина и барона Вильгельма фон Геллесема разжаловать в рядовые, с назначением: первого в оренбургские, а остальных шести — в сибирские линейные батальоны, сроком: первых пятерых — на два, а последних двух — на четыре года.

Засим всем прочим старшим гардемаринам, находившимся во фронте в соседней комнате музеума, граф Перовский объявил, что государь император, оставаясь недовольным и ими, высочайше повелеть соизволил: лишить их всех права носить погоны с якорями впредь до отличной выслуги и выпуска из корпуса. Разжалованных тотчас барабанщики остригли по-солдатски, сняли с их курток погоны с якорями и надели на них серые солдатские шинели. Им не дали далее проститься с товарищами и отправили их в Аракчеевские казармы, откуда они чрез несколько дней и отбыли к новым местам служения. <…>

II. «Морячки»

Разжалованные гардемарины прибыли в Омск 6 января 1850 года и зачислены рядовыми: Лихарев и Левшин в 4-й, князь Хованский и Калугин в 5-й, Брылкин и барон фон Геллесем в 6-й сибирские линейные батальоны, квартировавшие в Омской крепости, Коссаговский же из С.-Петербурга был отправлен в Оренбург, и о нем товарищи никаких потом сведений не имели.

Город Омск в то время был центром военного и гражданского управления Западной Сибири, со старой крепостью в изгибе реки Иртыша, при впадении в него речки Оми, и несколькими форштадтами с трех сторон крепости, по четвертому же фасу крепости протекал Иртыш, за которым тогда начиналась уже степь. Крепость представляла из себя довольно большой, в нисколько десятин, параллелограмм, обнесенный земляным валом со рвом и четырьмя воротами: а) Иртышскими — к р. Иртышу; б) Омскими — к устью р. Оми: в) Тарскими — к городскому саду и присутственным местам, и г) Тобольскими — к изгибу р. Иртыша. При каждых воротах находились гауптвахты и содержался военный караул. Вообще крепость, как укрепленное место для защиты от врага, никакого значения не имела, хотя и была снабжена достаточным числом помнивших царя Гороха чугунных ржавых орудий, с кучками сложенных в пирамидку ядер, в отверстиях между которыми ютились и обитали тарантулы, фаланги и скорпионы. Центр крепости занимала большая площадь, на которой в недальнем от Тарских ворот расстоянии высился массивный православный крепостной собор с церковнослужительским домом, а по краям площади красовались равнявшиеся чинно и стройно в шеренги каре различные казенные здания обычной старинной казарменной архитектуры. Тут были: генерал-губернаторский дворец, комендантское управление, инженерное управление, корпусный штаб, дома, где помещались начальства сказанных управлений и служащий персонал с семьями, а сзади их — казармы 4, 5 и 6-го линейных батальонов и знаменитый Омский каторжный острог. Все эти постройки, за исключением двухэтажного корпусного штаба и батальонных казарм, были одноэтажные, и заезжему случайно петербуржцу казались такими мизерными и жалкими, что невольно пробуждали мысль о мифических постройках тех нахлынувших когда-то на Европу варварских народов, о которых профессор Харьковского университета Михаил Петрович Клобуцкий, на лекциях в 1840 году, говорил: «Черт знает откуда пришли, черт знает что понаделали и черт знает куда провалились». В крепости господствовал исключительно военный элемент: офицеры, солдаты, казаки, денщики, служителя, фурлеты и каторжные арестанты. Слышался лязг оружия, вызов караула в ружье, отдание чести, стук нагруженных провиантских телег, скрип артельных повозок и бряцание громыхающих арестантских кандалов.

На форштадтах, или в так называемом городе, тоже преобладал военный элемент, но преимущественно — служебный или казачий. За речкой Омью располагалось управление наказного атамана, казачьи полки и батареи, кадетский корпус с особым домом для директора, дворянское собрание, казенная суконная фабрика, на которой работали каторжные гражданского ведомства, и дом откупщика, который, как известно, в то время был персоной grata. За городским садом находились присутственные места, провиантское ведомство, военный госпиталь, гражданский острог и при нем больница. Но были и частные дома, гостиный двор, лавки, трактиры, магазины и солдатские слободки на окраинах. Положим, что, за исключением некоторых казенных зданий, как, например, кадетского корпуса и двух-трех купеческих домов, порядочных строений и здесь было очень мало, но здесь жили уже граждане… Здесь можно было видеть порой соперничество Европы с Азией, и зоркий глаз мог отличить луч света в темном царстве неподвижности и застоя: здесь рядом с кочевником, пригнавшим для продажи на рынок баранов, можно было видеть европейский костюм и порой услышать речь о политике и других животрепещущих вопросах, что для человека, брошенного судьбой за грань цивилизованного мира, было, по тогдашнему времени, дороже золота.

Командиром Сибирского корпуса и генерал-губернатором края тогда сидел князь Петр Дмитриевич Горчаков, вдовец, имевший трех взрослых дочерей девиц, считавшихся богатыми невестами, которые приезжали к нему погостить, но не нашли Омска достойным своего внимания и возвратились в Петербург. Это был родной брат известного впоследствии главнокомандующего войсками в Крыму и наместника царства Польского князя Михаила Дмитриевича Горчакова, — вельможа-громовержец, имевший большие полномочия в отношении управления краем и применявший их энергично. Большого роста, видный и мужественный, он держался с достоинством, но как-то странно. Взгляд его был суровый и строгий, при встрече с людьми, голова его уходила в высокоприподнятые плечи, а прищуриваемые глаза рассматривали человека исподлобья и сбоку. Но с людьми, известными или близкими к нему, он был прост и естествен, хотя никогда не упускал случая высказать свое над ними превосходство. На вид ему нельзя было дать более 50-ти лет. Довольно бодрый и подвижной, с хорошей растительностью на голове (если это не был парик?), он казался еще молодцом, хотя сутоловатость и скривленье головы на сторону, вследствие привычки поднимать высоко плечи, как будто говорили противное. Носил он обыкновенно длинный и широкий, как мешок, сюртук, без эполет, шинель и с большим козырьком фуражку, напяливаемую им до ушей, так что уши оттопыривались под фуражкою. Когда же он выходил на прогулку, то брал в руки березовую трость или толстую суковатую палку.

Как вельможа, он особого рвения к занятиям по службе не прилагал, собственной инициативой не отличался и вообще был к делам апатичен и ленив. Смотров и учений войскам не делал и их вообще не любил. Все его высшее командование ограничивалось появлением в торжественные дни в парадах, а в будни — приемом у себя дома ординарцев и вестовых. Управление частями войск и вообще краем шло чрез подведомственных ему начальствующих лиц в обычном порядке, для приема доклада которых у него были назначены особые дни. Но в делах наиболее важных или наиболее его интересовавших, он советовался с людьми, пользовавшимися его доверием, как например: дежурный штаб-офицер корпусного штаба полковник Мартен, и советники главного управления по гражданской части Воинов и Капустин.

Но независимо от этого, в делах экстраординарных он оказывал доверие к советам и ходатайствам одной пользовавшейся его расположением особы, которая играла при нем такую же роль, какую Мина исполняла при графе Владимире Федоровиче Адлерберге. Это была особа с хорошим положением в обществе, которую посещало все местное начальство и знали обыватели не только Омска, но и других городов Западной Сибири. У нее были официальные приемы и домашние обеды, на которых почти каждый день обедало по десяти и более человек, заискивавших в ней для будущего или прибегавших под ее защиту в настоящем. Для купцов же и людей, не имевших солидного положения, у нее полагались аудиенции чрез ее фаворитку. Вообще она отличалась большой практичностью и бралась только за такие дела, которые могла устроить. Все наиболее интересные курьезы по внутреннему управлению и столкновения, а также всякие дела, начиная с подрядов и поставок, назначений, перемещений и командировок и кончая взысканиями, следствием и судом, имели в ней примирительницу и предстательницу, и редко когда ходатайство ее оставалось без последствий. Особенную энергию она проявляла в делах крупных, и заинтересованный знал, что если она даст слово, то дело будет сделано. Приведем для примера такой случай. Екатерининский и Мариинский казенные винные заводы, на которых работали каторжные гражданского ведомства, находились в арендном содержании у некоего еврея Шпейера [Частной выкурки вина в то время в Сибири было очень мало. Ее развили потом омский откупщик Кузнецов и известный предприниматель, бывший впоследствии тоже откупщиком, Поклевский-Козелл.]. В главное управление поступили доносы о злоупотреблениях и беспорядках, практиковавшихся на этих заводах, и расследование по сему предмету было возложено на чиновника особых поручений Каняева. Молодой чиновник повел следствие энергично, и когда факты стали уясняться, он получил от Шпейера, вместе с бумагами, объяснявшими дело, конверт с 10.000 рублей, в котором находилась лаконическая записка: «Чистое содержимое из чистого источника». Был ли неопытен молодой следователь, или содержание конверта его не удовлетворяло, — только он, недолго думая, присланный конверт со вложением возвратил, при надписи на записке: «Содержимое, может быть, и чисто, но источник его сомнителен». Тогда умный арендатор, чтобы разрешить вопрос о чистоте источника, счел наиболее соответственным переслать этот конверт с «чистым содержимым» к упомянутой выше особе, и в результате получилось, что Каняев был отозван и чуть ли еще не поплатился взысканием за неуместную притязательность к арендатору.

Вокруг князя Горчакова, во главе военных управлений в крепости стояли следующие лица.

Начальник корпусного штаба, генерал-майор Генерального штаба Яковлев, еще довольно молодой человек, лет за сорок с небольшим, полный, видный и несколько косноязычный шатен, с правильными чертами лица и изысканной представительностию в манерах и обращении. Он был «вымуштрованный холостяк» и занимался делами настолько, насколько требовала того необходимость; свободное же от занятий время отдавал более приятному делу — ухаживанию за дамами или козырянью за карточным столом.

Корпусный квартирмейстер, генерал-майор Генерального штаба барон Сюрвельгельм, швед по рождению, человек в высшей степени гуманный и джентльмен в полном значении этого слова. Он был высок ростом, представителен, статен и красив, не стар годами, имел задумчивый взор, выразительные черты лица и полные щеки, на которых лежали небольшими котлетками выхоленные, с небольшою проседью бакенбарды. Служебные обязанности его оказывались также слишком ограниченными, так как Сибирский корпус, по меткому определению местных остряков, находился «в сидячем положении», и барон скучал своим вынужденным бездействием. Вероятно, с целью доставить ему хотя какое-нибудь развлечение, супруга его, женщина вполне эмансипированная, прозванная в шутку «мужчиной в юбке», была устроительницей и руководительницей всех доступных по тому времени удовольствий. Она, устраивала домашние спектакли, пикники, кавалькады, поездки в степь и даже скандалы на славу тем лицам, кто не умел или не хотел угодить ей в той степени, как она требовала. У нее собирались молодые люди и пожилые, представлявшие какой-либо интерес, и старались всеми силами разнообразить удовольствия ее салона. Она ездила верхом по-мужски, пила вино наравне с мужчинами и предпочитала мужское общество времяпрепровождению с дамами. Поэтому в ее гостиной всегда можно было встретить всех тех, кто умел или хотел повеселиться.

Корпусный инженер, генерал-майор Бориславский, тучный, круглый и дородный, как женщина, малоросс, весьма радушный хозяин и гостеприимный хлебосол, старательно избегавший всяких столкновений и ссор и посвящавший себя исключительно семейной жизни. Это был уже человек в летах, тяжеловесный и обрюзглый, с круглым скуластым лицом, красным носом и редкой растительностью на черепе. Двигался он медленно и неповоротливо, но в обществе всегда был весел, разговорчив и, как лукавый хохол, порой язвил не без комизма. Жена его симпатичная, благообразная и благодушная старушка, очень бойкая и разговорчивая, отличалась уменьем вести домашнее хозяйство. Любители копченых окороков, сала, колбас, молочных скопов, солений, варений и всякого рода наливок нигде ничего не могли иметь подобного, что находили за столом у Бориславских. Хлебосольные хозяева имели несколько человек детей, но при них в это время находились три дочери: Анастасия, София и Ольга. Последние две вышли потом замуж: София — за адъютанта князя Горчакова, Снессарева, а Ольга — за сына начальника артиллерии корпуса, служившего в Главном управлении чиновником особых поручений, Тарасова.

Дежурный штаб-офицер корпуса, полковник Александр Александрович Мартен, по своему влиянию на князя Горчакова, имел большое значение в управлении. Это был человек большого ума и солидных знаний, но эгоист до мозга костей. Он никого не любил и никого не уважал, относился ко всем, даже к старшим по чину и положению, как-то сурово и высомерно, по службе был взыскателен и строг, а к некоторым лицам — просто недоброжелателен. Его боялись не только в Омске, но и на далеких окраинах Сибири; говорили, что он «бессердечен по принципу и зол по природе». Плотный и сухопарый, среднего роста, с белобрысыми, стриженными под гребенку волосами, торчавшими как щетина рыжеватыми усами и недобрыми, смотревшими одними уголками глазами, он производил на всех имевших к нему дело неприятное впечатление и бравировал этим с усмешкой. Но появляясь в обществе, он, как говорили местные остряки, встряхивался и, как человек ума недюжинного, умел увлекать слушателей своей бойкой, желчной и злою речью. Жена его Бальбина Гавриловна, женщина бальзаковского типа, любившая молодиться и не пренебрегавшая для того никакими средствами, отличалась тоже языком, но только женским, трезвонившим и стрекотавшим без умолку с утра до поздней ночи, при каждом удобном и неудобном случае. Она сумела так устроиться, что раньше других узнавала все городские новости и разносила их по всем уголкам Омска, считая за особенное для себя счастие быть всегда и везде первой вестницей какого-нибудь пикантного или ужасного события. Детей у этой знаменитой четы не было.

Комендантом крепости был генерал-майор Алексей Федорович де Граве, высокого роста, массивный и тучный старик, лет 60-ти от роду, но еще бодрый, крепкий и легкий на подъем, веселого и живого характера, с добродушной улыбкой и громким раскатистым смехом. Он имел круглое, мясистое морщинистое лицо, заплывшие жиром глазки, большую, на короткой шее, откинутую назад голову, почти лишенную растительности, и громадный живот. По службе он особенно не выдавался, так как не пользовался особенным благоволением корпусного командира, но дело свое исполнял добросовестно и, по возможности, облегчал положение находившихся в крепостном остроге арестантов. Отличительными его свойствами были любовь к охоте и непомерный аппетит. Он известен был как хороший охотник и стрелок. Что же касается аппетита, то, по свидетельству доктора Крупского, такого же, как он, мастодонта, прожоры и охотника, часто сопутствовавшего ему в полеваньи, он выражался в ужасной пропорции. Так, однажды, охотясь в степи, они съели за завтраком вдвоем более 30-ти фунтов мяса, изжаренного на вертеле, а вечером съели по 30—40 яиц, сваренных вкрутую, при чем было выпито вина изрядное количество. Супруга его — женщина простая и скромная, сторонившаяся, по некоторым причинам, от интимного сближения с наиболее выдающимися личностями омского бомонда, собирала вокруг себя свой небольшой кружок людей, приходивших к комендантской чете запросто поесть сибирских пельменей или сыграть по маленькой в картишки, и только в дни торжественных приемов или балов она появлялась в обществе, как говорили местные остряки, «по обязанности комендантши».

Вот лица, которые, совместно с бригадным и батальонными командирами 4, 5 и 6 сибирских линейных батальонов и плац-майором крепости Кривцовым, так мастерски очерченным Ф. М. Достоевским в «Записках из Мертвого дома», — были: одни непосредственным, а другие косвенным начальством прибывших в Омск разжалованных гардемаринов. Но мы с ними еще встретимся, а теперь посмотрим, как устроились юноши на месте своей ссылки.

Принадлежа к хорошим старым дворянским фамилиям, гардемарины, конечно, имели в Петербурге большие связи и знакомства, и так как они были разжалованы без лишения дворянского достоинства и с выслугою, то сибирское начальство, тотчас по прибытии их в Омск, и получило много писем и ходатайств об облегчении их участи. Люди — везде люди, и в Сибири живут хорошие люди, не чуждые гуманных чувств и христианской любови к меньшим заблудшимся или несчастным братьям. Таким образом, юноши нашли себе дружеский прием и участие в семьях: Калугин — корпусного штаб-доктора Залуговского; князь Хованский — своего батальонного командира, майора фон Траубенберга; Левшин — начальника жандармского управления, генерал-майора Влахопуло; Брылкин — главного доктора военного госпиталя Троицкого, и барон фон Геллесем — родственника своего, офицера кадетского корпуса барона фон Штемпеля. Один только Лихарев, застенчивый и нелюдимый, оставался в стороне и не поддавался никаким приглашениям и зовам местной интеллигенции.

На первое время юноши были помещены в ротах своих батальонов; но так как строевую пехотную службу они изучили до тонкости еще в Морском корпусе, где, по особой заботливости о том директора Римского-Корсакова, воспитанников обучали строю особо назначенные из образцового пехотного полка инструкторы, то их от строевого ученья освободили и дали им с дороги месячный отдых. С своими новыми товарищами по службе они сошлись скоро, и солдатики, встретя их сначала недружелюбно, как «дворянчиков-белоручек», с течением времени присмотрелись к ним и, найдя в них простых симпатичных людей и знатоков строя, что, по тогдашнему времени, ценилось высоко, стали относиться к ним добродушней и звали не иначе, как «наши морячки».

Между тем у двух-трех юношей были также с собою письма от некоторых петербургских влиятельных дам к дамам омского высшего общества о принятии в них участия и оказании им покровительства и защиты. Так, у одного из них было письмо от директрисы Павловского института баронессы Фредерикс к сестре ее, супруге директора Сибирского кадетского корпуса генеральше Александре Родионовне Шрамм. В первый же праздничный день после прибытия в Омск, он отправился по адресу письма, и после обычных, двухчасовых в таких случаях, переговоров с прислугою, был допущен в апартаменты ее превосходительства. Его встретила дама высокого роста, полная, стройная и величественная. Несмотря на довольно зрелые лета, она была еще замечательно хороша собою.

Чем-то невыразимо-обаятельным дышала вся фигура этой женщины. Светлая блондинка, с овальным белым, как будто высеченным из мрамора, классически красивым лицом, живыми выразительными ласковыми глазами и женственной мягкой улыбкой, она грациозно подошла к юноше, приветствовавшему ее почтительным поклоном, приняла из рук его письмо и, тяжело вздохнув, сказала:

— Ах, Боже мой, такой еще ребенок и уже солдат!.. Бедная мать, как она должна страдать за своего мальчика!..

Глубоко растроганный юноша прослезился и потупился. Генеральша взяла его двумя пальцами за подбородок, подняла его голову, участливо посмотрела ему в глаза и поспешила утешить его.

— Ну, успокойтесь! — сказала она ему не без сожаления. — Вы во мне найдете вторую мать, которая сделает для вас все, что возможно… Но теперь я на несколько времени оставлю вас, чтобы прочитать письмо сестры… А вы пока познакомьтесь с моими дочерьми, они вам будут сестрами. Ольга! Лена! — позвала она стоявших в некотором расстоянии двух барышень, — познакомьтесь и займите вашего нового брата. Конечно, он останется у нас обедать.

И она вышла.

К обеду стали собираться гости. Приехали две другие замужние дочери генеральши Шрамм: Алина, находившаяся в замужестве за пограничным начальником, генерал-майором Клейстом, и Анна — супруга личного адъютанта корпусного командира ротмистра князя Шаховского, с их мужьями, и несколько посторонних лиц. Обе дочери были очень красивы; старшая вполне походила на свою мать, но только была несколько еще выше ее ростом; а вторая казалась еще лучше матери: ее профиль напоминал голову Сафо.

Перед самым обедом вышел в столовую и сам хозяин дома, генерал-лейтенант Федор Андреевич Шрамм. Это был среднего роста, довольно полный, лет 50-ти брюнет, с правильными, довольно красивыми чертами лица, большими голубыми глазами и мягкими, как бы заискивающими манерами. Он был кроткий, доверчивый и добрый человек, но ума не далекого, говорил по-русски плохо, с своеобразным акцентом и немецкими оборотами речи, и большим фавором у жены-королевы не пользовался. Во всяком случае престиж хозяина дома оставался за ним. Он вышел к обеду в сюртуке с эполетами и, по представлении ему юноши, принял его под свое покровительство.

За столом генерал посадил «морячка» рядом с собою справа (место это так и осталось за ним) и, пока разливали и разносили суп, он любезно начал с ним беседу:

— Ну, что, мой миленький, вы не попробуете: у вас в корпусе такой хлеб давали, какой у меня?

Юноша отломил кусочек хлеба и положил его в рот.

— Ну, мой миленький, — продолжал генерал, — и соль попробуйте!

Юноша взял соли.

— Ну, миленький, — не отставал генерал, — и квас попробуйте!

Юноша налил в стакан квасу, попробовал и скромно ответил:

— Конечно, ваше превосходительство, у нас все это хуже было.

В это время с другого конца стола, где восседала хозяйка дома, послышался ее внушительный голос:

— Федор Андреевич, побойся Бога, мальчик ничего еще не ел, а ты его хлебом потчуешь!

Генерал сконфузился и, как будто извиняясь, ответил:

— Я только предложил мальчику попробовать, а впрочем, пусть он кушает себе на здоровье!

И генерал притих. Обед прошел оживленно, говорили много о новостях дня, о местных событиях, но направление и тон разговору давала уже генеральша. Федор же Андреевич только раза два обратился к юноше и сказал ему:

— Кушайте, миленький, кушайте, не стесняйтесь!.. я очень люблю, когда мои мальчики (кадеты его корпуса) кушают с аппетитом.

Обед кончился, и общество разошлось: кто — во внутренние апартаменты, кто — по домам. «Морячка» попросили к генеральше в гостиную, где она в коротких словах дала ему инструкцию, где и как держаться в обществе, и пригласила бывать у ней, как у матери, запросто, когда только будет время.

И юноша стал бывать часто. Зайдя как-то в воскресный день от обедни часов в 12-ть поутру, он встретил в передней выходившего от генеральши корпусного командира. Необходимо заметить, что князь Петр Дмитриевич Горчаков не особенно любил посещать дома омской аристократии, но у Александры Родионовны бывал, заходя с прогулок, которые он обыкновенно делал в хорошую погоду по утрам от 11-ти часов до 12-ти, а иногда и до часу пополудни. Он знал ее давно, чуть ли не до замужества (она была урожденная Окулова), уважал ее за обширный ум, независимость мысли и твердость характера. Но всего более ему нравилось в ней то, что она говорила ему правду в глаза безо всяких стеснений и оспаривала его мнения, не робея. Дружбу свою к ней он распространил на все ее семейство. Федору Андреевичу он покровительствовал, старшего сына Николая зачислил к себе адъютантом, а обеих дочерей благословил на новый путь жизни, при выдаче их в замужество.

Князь Горчаков обратил внимание на юношу, вероятно, слышав о нем от хозяйки дома, подошел к нему и, назвав по фамилии, спросил, он ли это. Получив утвердительный ответ, погладил его по голове рукою и сказал ему по-французски:

— Старайтесь, молодой человек, заслужить расположение вашей новой maman, а все остальное устроится, как следует. Идите к ней, передайте, что я сказал вам, и знайте, что я о вас помню.

Александра Родионовна осталась очень довольна этой встречей и несколько раз повторила:

— Ну, и слава Богу!.. как я рада, что это так вышло.

За обедом она обратилась к старшей своей дочери со словами:

— Алина, сегодня князь встретил у меня нашего мальчика и очень внимательно и ласково к нему отнесся. Конечно, этого бы не было, если бы князь считал их преступниками. Надеюсь, что и все наше общество, узнав об этом, отнесется к ним, бедным, ласково и сердечно. Кстати, у тебя сегодня вечером прием, возьми его с собой и познакомь с кем найдешь нужным.

И «мальчик» вечером дебютировал у генеральши Клейст и был между прочим представлен бригадному генералу Масловскому.

Дня через три «морячков» потребовали в корпусный штаб, и начальник штаба генерал-майор Яковлев объявил им, что корпусный командир приказал зачислить их всех в учебную команду, а для жительства поместить в здание военно-топографического отделения. Затем генерал очень любезно разговорился с ними о их положении, нуждах, планах и надеждах и, отпуская их, сказал:

— Помните, господа, что оказанною вам милостию князя надо дорожить и стараться оправдать ее усердием к службе, а главное — хорошим поведением.

Полковник же Мартен, принявши от генерала приказание, шутил и смеялся над «морячками» в канцелярии, называл их «птенцами омских дам-наседок» и советовал им «стараться быть усерднее» и «вести себя как можно лучше» по отношению своих патронесс.

Вечером в тот же день для помещения «птенцов» была отведена во флигеле топографов большая, светлая и чистая комната и для прислуживания им назначен вестовой от учебной команды. Покровители их омеблировали это помещение, снабдив его столами, стульями, шкафчиками и кроватями, а также постельными принадлежностями и столовой посудой. Служба их в учебной команде ограничивалась несколькими утренними часами, а с 12-ти часов дня они могли быть свободными и уходили, куда им нужно было, сообщая только, на случай спроса начальства, вестовому, где их найти можно. Так прошла зима 1850—1851 годов, с открытием же весенних занятий войск, когда батальоны вышли в лагери, юношей прикомандировали к военно-топографическому отделению штаба, и они должны были, под руководством топографа, произвести практическую съемку части степи, прилегающей к реке Иртышу.

Работу эту они произвели без всяких затруднений, так как теоретический курс геодезии и употребление инструментов они прошли еще в Морском корпусе. Осенью, по возвращении в крепость, добытые летом материалы были ими приведены в порядок и представлены корпусному начальству, которое отозвалось о них с похвалою и благодарило их. На следующую зиму молодежь стали назначать на службу при батальонах и посылать в караул за офицеров. Четверо «морячков», выписанных на два года, были произведены в унтер-офицеры и нашили юнкерские басоны, а остальные двое, выписанные на четыре года, удостоены производства в следующем году.

Юноши успели опериться, вытянулись, выровнялись и стали интересными молодыми людьми. Гостеприимные двери омских гостиных были пред ними открыты по-прежнему, но только они играли уже в них более деятельную роль, чем прежде. Мужское общество стало относиться к ним более благосклонно и дружественно, а «золотая молодежь» вынуждена была считаться с ними как с соперниками. Но мы не будем входить в подробности светских успехов юношей, так как это вывело бы нас далеко за границу предположенной статьи. Ограничимся только общественной и служебной их деятельностью и беглым очерком современных событий.

ОКОНЧАНИЕ


Другие материалы, посвященные Омску:
И. И. Завалишин. Описание Западной Сибири;
А. К. Гейнс. Дневник 1865 года. Путешествие по Киргизским степям;
Дж. Кеннан. Сибирь и ссылка;
Н. Д. Телешов. За Урал. Из скитаний по Западной Сибири.

  • 1
С интересом жду продолжения. Есть одно небольшое сомнение относительно представлений автора о местной фауне: много лет жил менее чем в 200 км. южнее от Омска, в Железинском районе, и никогда не встречал там фаланг и скорпионов. Тарантулы - да, водятся и сегодня.

Насчет фаланг и скорпионов тоже сомневаюсь.

Но Лаксман своего тарантула джунгарского, которого теперь называют южнорусским, не особо далеко от тех мест поймал, как мне кажется))

А, ну это вполне возможно. Потому что обитатели южных степей и вообще пустынь каракурты, например, в последнее время стали появляться уже в окрестностях Павлодара и даже немного севернее.

Вот что нашел:

"Профессора С. А. Спасский и С. Д. Лавров указали тарантула для Омска и его окрестностей (станица Новая)".
Энтомологическое обозрение, 1929, 23-24.

И каркакуртов находили:
Федюшкин А. Б. О нахождении паука-каракурта в Омске // Зоологический журнал, 1968, 47, вып. 2.

Нравится описание тарантула, сделанное И.Завалишиным (глава про Семипалатинск):
"Из насекомых, замечателен только тарантул. Это род паука, цвета темно-серого, величиною поменее грецкого ореха, кожа на нем волосистая, 8 ног, рот имеет две челюсти острые и сложенные как клещи, два усика. Челюстями своими тарантул ранит кожу человека и испускает из них белый как молоко яд. В минуту укушения чувствуешь жгучую боль. Укушенное место тотчас вспухнет, горит, зудит и краснеет; в самом месте укушения образуется водянистый пузырь и вокруг него рожевидная опухоль. Делается во всем организме жар и боль; появляются жажда, теснение под ложечкой и позыв на рвоту. Киргизы вылечиваются от укушения тарантула, обмывая пораженное место кумысом с примочкой из него же, либо если нет кумыса, то кислым молоком. Втирание прованского масла тоже полезно. Овца ест тарантула безопасно, посему он инстиктивно боится ее и бежит от запаха овчины либо войлока из овечьей шерсти. В жарких полях степи, где тарантула больше, нежели в Семипалатинске, казаки ограждают себя от него спаньем на подобных войлоках или подстилая под себя овчинные шубы. Тарантул живет в земляных норах".
http://rus-turk.livejournal.com/142676.html

Тарантул распространен по всему югу Западной Сибири, это так. Северо-Восток Казахстана, где я жил, это, по сути, тоже Западная Сибирь.Меня, к счастью, тарантулы ни разу не кусали, хотя в детстве мы с пацанами частенько выливали их из норок в огородах и сажали в стеклянные банки. Как-то даже нечаянно наступил на тарантула босой ногой, но он не укусил меня - то ли не сезон был, то ли потому. что я придавил его подошвой. Из пауков они самые, если можно так сказать, симпатичные.

В конце книги описан курьезный случай с укушением тарантула. Сейчас готовлю текст…

Спасибо, весьма интересно) С нетерпением жду окончания истории)

Рад, что понравилось!

Спасибо, описание смачное.
Вы таки удивитесь- власти не поменялись:))) примерно такие персонажи и рулят сейчас

Не за что. Вторая половина книги не менее интересна))

  • 1
?

Log in

No account? Create an account