?

Log in

No account? Create an account
Val

rus_turk


Русский Туркестан. История, люди, нравы.


Previous Entry Поделиться Next Entry
Таук: Из записной книжки разведчика. I
TurkOff
rus_turk
Н. Н. Каразин. Таук. (Из записной книжки разведчика).

Глава II. Глава III. Глава IV. Глава V. Глава VI. Глава VII. Глава VIII. Глава IX. Глава X. Глава XI.


I. Часы раздумья

Мой Дауд положительно начинает меня тяготить. Когда я его нанимал, он казался мне таким простоватым, добродушным малым; он даже обнаруживал свойство некоторой преданности. Конечно, я должен был знать, — и знал, — что имею дело с первоклассным негодяем…

Человек молодой, чуть не мальчик, — ему ведь всего двадцать два года, — успевший уже набродиться вволю с шайкою конокрадов, предавший главного вожака этой шайки в руки казачьего правосудия, из-за почетного халата, бронзовой медали и сотни серебряных коканов, — не может внушать особого доверия… но… Вот тут-то и являются эти «но», обыкновенно разрушительно действующие на логику мышления… Когда я его в первый раз увидел, — это было как раз в ту минуту, когда его вели на ротный двор, где его ожидала по крайней мере дюжина ударов нагайки за попытку присвоения чужого ковра на базаре, — он показался мне таким симпатичным… Он так весело и бодро шел на истязания, словно его приглашали на жирный плов и добрую выпивку… Я тогда не мешал правосудию, но, выждав конец, вступил в переговоры с пострадавшим…

Он превосходно знал все самые малейшие горные тропинки, ему знакомы были все самые сокровенные уголки суровой, недоступной страны (еще бы ему не знать всего этого!); он отлично ухаживал за лошадьми, знал их свойства, понимал, что они думают, и умел заставлять их понимать себя… Он не трус; это редкость между киргизами; он даже не раз доказал это на деле… Он был очень сообщителен и разговорчив… Он успевал всегда прежде всех узнать все более или менее интересные новости… Правда, он врал невыносимо… почти ни одному слову его нельзя было поверить, — однако «почти»… Дауд был необыкновенно находчив, а находчивость великое качество в нашем опасном, многотрудном и весьма рискованном деле…

А все-таки он меня начинает тяготить… особенно вот эти последние девять дней… И мне кажется, будь я один, совсем один, в этой ужасной пустыне, я бы чувствовал себя покойнее… Я бы спал не так, как теперь: спишь и все видишь и слышишь. Целый рой сновидений носится перед глазами; сонные грезы уносят далеко-далеко, рисуют давно оставленные милые, дорогие образы… а тут же слышишь, как лошадь хрумкает, пережевывая сухой бурьян, как трещит, коробясь, сырая ветка, попавшая на раскаленные уголья потухающего костра, как гудит ветер, вырываясь из узкой боковой лощины, как эхом разносится в горах глухой гул далекого обвала… И сквозь ресницы не закрытых вплотную, а нередко прищуренных глаз — видится красноватый отблеск огня на оледенелых сталактитах пещеры, яркая звезда — в щели темно-синего холодного неба, видится и широкая спина моего спутника в ватном стеганом халате, словно бронзовый, мясистый затылок и растрепанные космы его бараньей шапки… Он, вишь ты, тоже спит… А может быть, прикидывается спящим?.. Мне вот так и кажется, что засни я как следует, — он тихо повернется, прислушается, незаметно пододвинется поближе… и…

Он вооружен очень хорошо. Я ему дал нарезной карабин — превосходный! — и к нему сотню патронов… Такой же точно, как и у меня самого… Впрочем, револьверы оба при мне: один, поменьше, бульдог, — у меня в кармане, другой, большой, — в кобуре седла… У Дауда нет револьверов; это мое перед ним преимущество… Я и большой переместил из седла к себе за пояс: тяжеловато, но покойней!.. У нас у обоих по ножу, — так называемые псяки, для всякого случая, такие кривые, с ехидно загнутыми, острыми, как шило, кончиками… Дауд превосходно распоряжается своим… Я видел не раз, как он им обрабатывает баранье бедро… удивительно! Стальное лезвие так ловко, так послушно играет в его неуклюжих пальцах!..

Я положительно начинаю тяготиться своим спутником…

«Надо все тщательно обдумать, взвесить и на что-нибудь решиться!..» И вот я начинаю обдумывать… Вместо того, чтобы после такого трудного, утомительного перехода пользоваться удачными часами отдыха, набираться в здоровом сне новых сил для следующего, неизвестного, может быть, гораздо труднейшего завтра, — я гоню прочь неотвязные обрывки тревожного сна и думаю:

«Что знает Дауд, что он может предполагать, каковы могут быть его дальнейшие намерения?..»

По порядку!..

Дауд знает, что я, его господин, плачу ему по пяти коканов в сутки, и получить эту очень хорошую плату он может только по благополучном возвращении… Вот я уже почти месяц брожу с ним по горам… Может быть, еще придется бродить столько же, может, и дольше… День возврата не определен… все зависит от обстоятельств, а главное, от воли Аллаха… Ведь, вернувшись благополучно, Дауд может рассчитывать на целый капитал! Это — что-нибудь да значит! Стоимость моих коней, оружия и одежды, — может быть, несколько и больше составит, но ведь там — законное приобретение, почетная заслуга, а здесь — дело темное… это тоже что-нибудь да значит! Таких поездок ведь не одна!.. Раз зарекомендовав себя хорошо, — честный джигит имеет все шансы на новое приглашение… Это уже составляет, то есть должно составлять, для Дауда прямой расчет! Он не так глуп, чтобы не понимать этого…

Дауду известна и цель моей поездки… Не может же он знать то, что я знаю только один… Он знает хорошо, что я поверенный торгового дома братьев Хмуровых. Он слыхал не раз об этой богатой, известной по всей Средней Азии купеческой фирме. Мои хозяева отправляют караваны с товарами в страны, совершенно не известные, не исследованные; не могут же они посылать эти товары зря! Ведь может случиться, что, не зная потребностей обитателей, они пришлют такой товар, которого здесь не нужно… Ценная клажа протаскается по горам даром, а возить ее крайне дорого стоит… Надо прежде узнать, какой товар нужен, что можно рассчитывать продать без остатка, что взамен купить можно, чтобы не с пустыми руками возвращаться… Наконец, как провезти этот товар? Можно ли еще провезти? Бывает так, что не во всякое время есть дороги… Надо знать, — когда и куда именно следует направлять караваны… Вот это-то все я и должен сделать, — то есть: расспросить, запомнить дорогу, переговорить с беками и старшинами разных горных и долинных племен и родов, и затем уже, все подготовив, везти караваны с товарами. Вот настоящая цель моей поездки! И Дауду это все рассказано мною самим. Правда, он не удовольствовался только моими объяснениями; он сделал вид, что не поверил… и я знаю хорошо, как он рыскал и выпытывал все перед отъездом, но это ничего!.. Может проверять сколько угодно! Везде он мог получить и получил на самом деле только подтверждение всего, мною уже ему сказанного.

Дауд, когда нам случалось находить по пути аулы и селения полудиких обитателей области, всегда начинал первый объяснения, какие мы важные люди, и что в будущем году мы тоже вернемся, только уже не одни, а с целыми богатейшими запасами товаров, на тысяче верблюдов… Да что тысячи! Гораздо больше!.. — Что товары такие прибудут с нами, каких и во сне не всякому доводилось видеть… потому что кто же не знает богатейшей в мире фирмы братьев Хмуровых?! А если они, эти невежды, и не знают, то он, первый поверенный хмуровского поверенного, им сейчас объяснит и все растолкует.

Тут, обыкновенно, Дауд пускался в такие фантастические рассказы, что мне становилось за него подчас совестно… Впрочем, наивные дикари ему слепо верили и молча сидели, не спуская глаз с рассказчика, не вынимая изо ртов «пальца удивления».

Все это было весьма успокоительно. Ведь эти полудикари, весь век свой промышляющие больше грабежом, чем своим убогим скотоводством, могли также сообразить, что гораздо выгодней оказать мне ласковый прием, чем посягнуть на мою голову ради небольшой наживы и лишиться в таком случае возможности ограбить фантастически богатые караваны в недалеком будущем…

Одно, что меня смущало, это его, с некоторых пор, привычка шептаться при случае с людьми, ему совершенно незнакомыми; и всегда такие переговоры сопровождались косыми, воровскими взглядами в мою сторону… Другое, — что Дауд мой стал немного зазнаваться… Он, например, первый входил в гостеприимно отворенную кибитку и, забывая о своей прямой обязанности остаться при лошадях, — первый же приступал к предложенному угощению. Он как будто бы хотел приравнять себя ко мне в глазах туземцев или как будто даже возвышаться надо мною… Он всегда очень усердно и с пытливостью опытного следователя подвергал меня самому тонкому допросу относительно мельчайших подробностей моего поручения и моих обязанностей. Мне все припоминался один подобный же слуга. Года три тому назад в Бухару был послан также один из приказчиков — другой торговой фирмы; с ним ехал и вольнонаемный джигит, переводчик. Приказчик не вернулся домой… Его убили разбойники, где-то по дороге, а джигит приехал и прекрасно выполнил поручение, завещанное ему Якоби — покойным. Этот джигит получил достойную награду за свой подвиг, доказавший преданность его хозяйскому делу, пользовался впоследствии большим почетом и уже теперь сам исполняет обязанности немаловажные и доходные. А был он прежде «байгуш» (бедняк) бездомный и годился только разве на простую джигитскую службу…

«Пожалуй, — думалось мне, — и этот вздумает на моем горле построить себе блестящую карьеру?»

Затем, Дауд стал уже очень интересоваться политикой. Такие разговоры начинались обыкновенно с вопроса религиозного.

— Зачем вы держитесь, — спрашивал он, — своей веры, а не переходите в нашу?..

— В какую? — задавал я ему вопрос в свою очередь.

Ответ, видимо, затруднял Дауда: он сам не знал, какой он веры, и потому отделывался обыкновенно неопределенно:

— Да в нашу, настоящую!

— Бог велел всякому держаться в той вере, в какой он родился! — отвечал я тоже уклончиво.

— Говорят!.. А почему же вашу веру называют собачьей верой?..

— Это определение взаимное! — отвечал я, пытаясь переводить вопросы на другую почву.

Я в себе не чувствовал призвания к миссионерству и потому не считал нужным распространяться в данном направлении.

— Ну, да мне все равно!.. — кончал, обыкновенно, Дауд… — «Было бы мясо, а зубы найдутся!»

Это была его любимая поговорка.

— А что, — начинал он снова, — кто сильнее? Ваш ли царь, или коканский хан? (Тогда еще Кокан было сильное, независимое ханство, и мы только ощупью подбирались к его пределам).

— Наш царь, конечно, сильнее! — отвечал я с уверенностью,

— Не думаю! — возразил Дауд… — Я бывал в Кокане, был и в Кашгаре… Я во многих городах здесь бывал и видел ханскую силу… С такою силою никто померяться не смеет, разве эмир бухарский…

— А у нашего царя, думаешь, мало силы?

— У вашего!.. Гм… Это три пушки, что в крепости стоят, да двести солдат?.. Это немного!.. Ружья у вас хороши, это точно, а силы мало!

Конечно, Дауд не был виноват, что дальше маленького пограничного форта он к нам не забирался. Когда же я ему рассказывал, он мне не особенно верил; он судил, конечно, по себе. Меня только этот предубежденный взгляд моего спутника наводил на мысль: не вздумает ли он выслужиться перед могучим и сильным коканским ханом?.. Впрочем, ведь он не знал, кто я в действительности. Вот если бы знал, — тогда другое дело!.. Тогда…

И вот последнее время мне стало чудиться, что в голову моего хитрого джигита запало легкое подозрение.

Раз он сыграл со мною, по наивности, конечно, прескверную шутку; да и не глаз на глаз, а, словно нарочно, в присутствии нескольких окружавших нас оборванцев, самого неуспокоительного вида.

— Что это, скажи мне, у тебя в кармане, на что ты посматриваешь так часто? — задал он мне ошеломляющий и совершенно неожиданный вопрос.

Надо сказать, что при мне была маленькая карманная буссоль, — инструмент, крайне для меня необходимый. Я обыкновенно отмечал ходом коня, уже изученным до точности, пройденные расстояния, — отмечал цифрами часы и минуты хода. Два ряда параллельных цифр — показывали румбы направо и налево… На полях я делал необходимые заметки, на всякий случай по-французски… Если бы моя книжечка попалась кому-нибудь здесь в руки, то, пожалуй, нашелся бы индивидуум из беглых, который бы мог докопаться до истины, — с французской же грамотою можно было быть совершенно на этот счет покойным. Таким образом, в моей крохотной карманной книжечке образовался мало-помалу ряд данных, по которым на месте можно было с приблизительною верностью восстановить маршруты пройденных пространств.

Вот эта-то буссоль и заинтересовала моего проныру.

Находчивость в данную минуту выручила меня, может быть, и из очень больших неприятностей. Я тотчас же задал вопрос Дауду, и нарочно громко, чтобы все слышали:

— А с какой стороны дует самый северный для пути ветер?

Дауд стал соображать, где должен быть север, — и указал направление, хотя и не совсем точно. Это подтвердили и остальные собеседники, хотя между ними и возник легкий спор по точности определения.

— Ну, так вот, возьми эту штуку в руки — и посмотри, куда указывает кончик стрелки!

Я вынул буссоль и передал ее Дауду.

Тот посмотрел внимательно, покачал головою и улыбнулся. Его вплотную окружили члены встреченной нами шайки, и я видел, как мой Дауд пытливо проверял истину моих слов. Уж он вертел-вертел буссоль, а все стрелка упорно показывала одно и то же направление. Наконец, он передал мне инструмент, сплюнул на сторону сквозь зубы и проговорил:

— Гм!.. Шайтанлык (чертовщина)! Впрочем, у нас, у русских, и не такие хитрые штуки водятся! — добавил он, совершенно уже неожиданно для меня подчеркнув слово «у нас» и окинув гордым взглядом всю оборванную компанию.

— Ну, гайда своею дорогою! — крикнул он. — Мы своею, а вы своею… Да держись подальше, а то знаешь!

И он выразительно прищелкнул рукояткою нагайки по ореховому прикладу своей винтовки.

А все-таки я очень сожалел, что, вместо этого проныры, не взял другого джигита, который сам ко мне напрашивался. Тот был совсем кретин, а все-таки было бы лучше! Лучше, если бы я совсем один поехал… Покойней было бы на душе; а то сон клонит до невозможности, а не спится… все думы в голову лезут черные… Да и ночь какая-то длинная, унылая. Ветер гудит, словно кто-то прирезанный храпит и стонет… Щелкнуло железное стремя об окованный ремень, словно колокол, отдалось под сводами… И медный кунган с чаем, придвинутый к потухающим угольям, перестал бурлить весело, полегоньку, а затянул какую-то тоскливую, печальную песню…

Хоть бы рассветало скорее!..

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Другие произведения Николая Каразина: [На далеких окраинах] (роман), [В камышах] (отрывок из повести), [Юнуска-головорез], [Старый Кашкара], [Богатый купец бай Мирза-Кудлай], [Докторша], [Как чабар Мумын берег вверенную ему казенную почту], [Байга], [Джигитская честь], [Тюркмен Сяркей], [Атлар], [Наурусова яма], [Кочевья по Иссык-Кулю], [Три дня в мазарке], [Писанка], [От Оренбурга до Ташкента], [Скорбный путь].

  • 1
Очень интересно и поэтично.

Рад, что понравилось.

Спасибо. Очень интересно. Открываются такие интересные детали, которые просто невозможно себе было и вообразить. Вроде мелочь, а благодаря им все видится воочию! Перепощу, если не возражаете.

Не за что!
Не возражаю, разумеется.

Новый Каразин, да какой увлекательный! Спасибо!

Не стоит благодарности!
Да, это "поздний" Каразин. Рассказ, вроде бы, опубликован в 1895 году (большинство остальных — в начале 1870х).
Еще бы авторские иллюстрации к нему найти…

Психологический триллер.

Да, чем-то похоже...

"Он стоял, прислонясь к груде цыбиков чая, и, бесцельно поглядывая вокруг себя, барабанил пальцами по своей трости, как по флейте.
Мне, человеку в костюме босяка, с лямкой грузчика на спине и перепачканному в угольной пыли, трудно было вызвать его, франта, на разговор. Но, к моему удивлению, я увидал, что он не отрывает глаз от меня и они разгораются у него неприятным, жадным, животным огнём. Я решил, что объект моих наблюдении голоден, и, быстро оглянувшись вокруг, спросил его тихонько:
– Хотите есть?
Он вздрогнул, алчно оскалил чуть не сотню плотных, здоровых зубов и тоже подозрительно оглянулся.
На нас никто не обращал внимания. Тогда я сунул ему пол-арбуза и кусок пшеничного хлеба. Он схватил всё это и исчез, присев за груду товара. Иногда оттуда высовывалась его голова в шляпе, сдвинутой на затылок, открывавшей смуглый, потный лоб. Его лицо блестело от широкой улыбки, и он почему-то подмигивал мне, ни на секунду не переставая жевать. Я сделал ему знак подождать меня, ушёл купить мяса, купил, принёс, отдал ему и стал около ящиков так, что совершенно скрыл франта от посторонних взглядов.
До этого он ел и всё хищно оглядывался, точно боялся, что у него отнимут кусок; теперь он стал есть спокойнее, но всё-таки так быстро и жадно, что мне стало больно смотреть на этого изголодавшегося человека, и я повернулся спиной к нему.
– Благодару! Очэн благодару! – Он потряс меня за плечо, потом схватил мою руку, стиснул её и тоже жестоко стал трясти.
Через пять минут он уже рассказывал мне, кто он.
Грузин, князь Шакро Птадзе, один сын у отца, богатого кутаисского помещика, он служил конторщиком на одной из станций Закавказской железной дороги и жил вместе с товарищем. Этот товарищ вдруг исчез, захватив с собой деньги и ценные вещи князя Шакро, и вот князь пустился догонять его. Как-то случайно он узнал, что товарищ взял билет до Батума; князь Шакро отправился туда же. Но в Батуме оказалось, что товарищ поехал в Одессу. Тогда князь Шакро взял у некоего Вано Сванидзе, парикмахера, – тоже товарища, одних лет с собой, но не похожего по приметам, – паспорт и двинулся в Одессу. Тут он заявил полиции о краже, ему обещали найти, он ждал две недели, проел все свои деньги и вот уже вторые сутки не ел ни крошки.
...
Как-то раз, около Ялты, я нанялся вычистить фруктовый сад от срезанных сучьев, взял вперёд за день плату и на всю полтину купил хлеба и мяса. Когда я принёс купленное, меня позвал садовник, и я ушёл, сдав покупки эти Шакро, который отказался от работы под предлогом головной боли. Возвратившись через час, я убедился, что Шакро, говоря о своём аппетите, не выходил из границ правды: от купленного мной не осталось ни крошки. Это был нетоварищеский поступок, но я смолчал, – на моё горе, как оказалось впоследствии.
Шакро, заметив моё молчание, воспользовался им по-своему. С этого времени началось нечто удивительно нелепое. Я работал, а он, под разными предлогами отказываясь от работы, ел, спал и понукал меня. Мне было смешно и грустно смотреть на него, здорового парня; когда я, усталый, возвращался, кончив работу, к нему, где-нибудь в тенистом уголке дожидавшемуся меня, он так жадно щупал меня глазами! Но ещё грустнее и обиднее было видеть, что он смеётся надо мной за то, что я работаю. Он смеялся, потому что выучился просить Христа ради. Когда он начал сбирать милостыню, то сначала конфузился меня, а потом, когда мы подходили к татарской деревушке, он стал на моих глазах приготовляться к сбору. Для этого он опирался на палку и волочил ногу по земле, как будто она у него болела, зная, что скупые татары не подадут здоровому парню. Я спорил с ним, доказывая ему постыдность такого занятия…
– Я нэ умею работать! – кратко возражал он мне.
Ему подавали скудно. Я в то время начинал прихварывать. Путь становился труднее день ото дня, и мои отношения с Шакро всё тяжелей. Он теперь уж настоятельно требовал, чтоб я его кормил.
– Ты мэнэ вэдешь? Вэди! Разве можно так далэко мнэ идти пэшком? Я нэ привык.
Я умэрэть могу от этого! Что ты мэнэ мучаишь, убиваишь? Эсли я вумру, как будит всэ? Мать будыт плакать, атэц будыт плакать, товарищы будут плакать! Сколько это слёз?
Я слушал такие речи, но не сердился на них.

...
И в сознании моём порою смутно возникала мысль, что Шакро только пользуется своим правом, когда он так уверенно и смело требует от меня помощи ему и забот о нём. В этом требовании был характер, была сила. Он меня порабощал, я ему поддавался и изучал его, следил за каждой дрожью его физиономии, пытаясь представить себе, где и на чём он остановится в этом процессе захвата чужой личности. Он же чувствовал себя прекрасно, пел, спал и подсмеивался надо мной, когда ему этого хотелось. Иногда мы с ним расходились дня на два, на три в разные стороны; я снабжал его хлебом и деньгами, если они были, и говорил, где ему ожидать меня. Когда мы сходились снова, то он, проводивший меня подозрительно и с грустной злобой, встречал так радостно, торжествующе и всегда, смеясь, говорил:
– Я думал, ты убэжал адын, бросил мэня! Ха, ха, ха!..
...
Вдруг Шакро громко расхохотался:
– Ха, ха, ха!.. Какой тебэ глупая рожа! Савсэм как у барана! А, ха, ха, ха!..
...
Он высоко подпрыгнул над водой и также брякнулся на дно лодки. Я подхватил его, и мы очутились лицом к лицу друг с другом. Я сидел на лодке, точно на коне, всунув ноги в бечёвки, как в стремена, – но это было ненадёжно: любая волна легко могла выбить меня из седла. Шакро уцепился руками за мои колени и ткнулся головой мне в грудь. Он весь дрожал, и я чувствовал, как тряслись его челюсти. Нужно было что-то делать! Дно было скользко, точно смазанное маслом. Я сказал Шакро, чтоб он спускался снова в воду, держась за верёвки с одного борта, а я так же устроюсь на другом. Вместо ответа он начал толкать меня головой в грудь. Волны в дикой пляске то и дело прыгали через нас, и мы еле держались; одну ногу мне страшно резало верёвкой.
Всюду в поле зрения рождались высокие бугры воды и с шумом исчезали.
Я повторил сказанное уже тоном приказания. Шакро ещё сильнее стал стукать меня своей головой в грудь. Медлить было нельзя. Я оторвал от себя его руки одну за другой и стал толкать его в воду, стараясь, чтоб он задел своими руками за верёвки. И тут произошло нечто, испугавшее меня больше всего в эту ночь.
– Топишь мэня? – прошептал Шакро и взглянул мне в лицо.
Это было действительно страшно! Страшен был его вопрос, ещё страшнее тон вопроса, в котором звучала и робкая покорность, и просьба пощады, и последний вздох человека, потерявшего надежду избежать рокового конца. Но ещё страшнее были глаза на мертвенно-бледном мокром лице!..
Я крикнул ему:
– Держись крепче! – и спустился в воду сам, держась за верёвку.
...
Я был в восхищении от старого чабана и его жизненной морали, я был в восхищении и от свежего предрассветного ветерка, веявшего прямо нам в грудь, и оттого, что небо очистилось от туч, скоро на ясное небо выйдет солнце и родится блестящий красавец-день…
Шакро хитро подмигнул мне глазом и расхохотался ещё сильней. Я тоже улыбался, слыша его весёлый, здоровый смех. Два-три часа, проведённые нами у костра чабанов, и вкусный хлеб с салом оставили от утомительного путешествия только лёгонькую ломоту в костях; но это ощущение не мешало нашей радости.
– Ну, чего ж ты смеёшься? Рад, что жив остался, да? Жив, да ещё и сыт?
Шакро отрицательно мотнул головой, толкнул меня локтем в бок, сделал мне гримасу, снова расхохотался и, наконец, заговорил своим ломаным языком:
– Нэ панымаишь, почэму смэшно? Нэт? Сэчас будишь знать! Знаишь, что я сдэлал бы, когда бы нас павэли к этому атаману-таможану? Нэ знаишь? Я бы сказал про тэбя: он мэня утопить хотэл! И стал бы плакать. Тогда бы мэня стали жалэть и не посадыли бы в турму! Панымаишь?


...
-Придём в Тыфлыс, – за всё получишь. К отцу тэбя павэду. Скажу отцу – вот человэк!
Карми его, пои его, а мэня – к ишакам в хлэв! Вот как скажу! Жить у нас будэшь, садовником будэшь, пить будэшь вино, есть чэго хочэшь!.. Ах, ах, ах!.. Очень харашо будэт тэбе жить! Очэнь просто!.. Пей, ешь из адной чашка со мной!..
...
…Чем ближе мы подходили к Тифлису, тем Шакро становился сосредоточеннее и угрюмее. Что-то новое появилось на его исхудалом, но всё-таки неподвижном лице.
Недалеко от Владикавказа мы зашли в черкесский аул и подрядились там собирать кукурузу.
Проработав два дня среди черкесов, которые, почти не говоря по-русски, беспрестанно смеялись над нами и ругали нас по-своему, мы решили уйти из аула, испуганные всё возраставшим среди аульников враждебным отношением к нам. Отойдя вёрст десять от аула, Шакро вдруг вытащил из-за пазухи свёрток лезгинской кисеи и с торжеством показал мне, воскликнув:
– Больши нэ надо работать! Продадым – купым всего! Хватыт до Тыфлыса!
Панымаишь?
Я был возмущён до бешенства, вырвав кисею, бросил её в сторону и оглянулся назад. Черкесы не шутят. Незадолго пред этим мы слышали от казаков такую историю: один босяк, уходя из аула, где работал, захватил с собой железную ложку. Черкесы догнали его, обыскали, нашли при нём ложку и, распоров ему кинжалом живот, сунули глубоко в рану ложку, а потом спокойно уехали, оставив его в степи, где казаки подняли его полуживым. Он рассказал это им и умер на дороге в станицу. Казаки не однажды строго предостерегали нас от черкесов, рассказывая поучительные истории в этом духе, – не верить им я не имел основания.
Я стал напоминать Шакро об этом. Он стоял предо мной, слушал и вдруг, молча, оскалив зубы и сощурив глаза, кошкой бросился на меня. Минут пять мы основательно колотили друг друга, и, наконец, Шакро с гневом крикнул мне:
– Будэт!..
Измученные, мы долго молчали, сидя друг против друга… Шакро жалко посмотрел туда, куда я швырнул краденую кисею, и заговорил:
– За что дрались? Фа, фа, фа!.. Очэнь глупо. Развэ я у тэбэ украл? Что тэбэ – жалко? Минэ тэбэ жалко, патаму и украл… Работаишь ты, я нэ умэю… Что минэ делать? Хотэл помочь тэбэ…
Я попытался объяснить ему, что есть кража…
...
Я дал башлык. Мы идём по Ольгинской улице. Шакро насвистывает нечто решительное.
– Максым! Видишь станцию конки – Верийский мост? Сыди тут, жди!
Пожалуста, жди! Я зайду в адын дом, спрошу товарища про своих, отца, мать…
– Ты недолго?
– Сэйчас! Адын момэнт!..
Он быстро сунулся в какой-то тёмный и узкий переулок и исчез в нём – навсегда.

Максим Горький
"Мой спутник"



  • 1