rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

По калмыцким и трухменским степям

В. Мельницкий. Переезды по России в 1852 году // Современник, 1853, № 7.


Трухмены (Ставропольская губерния)


Царицын. — Развитие Дубовки. — Исторические памятники и воспоминания. — Степная пустыня. — Сарепта. — Жизнь степей. — Переселенцы. — Плодородие степных оазисов. — Села и хутора оседлых жителей степи. — Соляные реки и озера и недостаток в пресной воде. — Встреча с конным трухменом и его семейством. — Атара (стадо баранов) и ее пастухи. — Буря. — Ночлег в трухменской кибитке и некоторые черты из жизни трухмен.


Никогда Царицын не процветал особенно, а теперь особенно служит ему помехою его тороватая соседка Дубовка, торгующая с Астраханью и с Доном, по конно-железной дороге. В настоящее время остались на долю Царицына только исторические воспоминания и памятники, несколько каменных церквей и домов, славных своею древностью, да вал Иоанна Грозного.

Наняв поселенного царицынского казака везти нас на тройке через калмыцкие и трухменские степи до Пятигорска, мы отправились в путь.

Беловатая известковая почва, редкая трава, опаленная солнцем, — все гладко и мертво; словом, совершенная пустыня. Только изредка мелькают вдали калмыцкие кибитки или проедет плосколицый калмык. Казак наш при каждой такой встрече не утерпит и скажет: «Ишь, конокрад».

Уже стемнело.


Тихо ночью по степи, —
Небо ей сказало: спи!
И долина спит!

Только тысячи насекомых жужжат в сухой траве… Темна и таинственна ночь… Изредка проглянет луна, осветит море степи и снова спрячется… Медленно тащится тройка; ямщик дремлет… Мы утомлены однообразием пути, с тоскою смотрим вдаль — и вдруг въезжаем в Сарепту!..

Случалось ли вам побывать в тех чистеньких, чопорных городках северной Европы, где все так тихо, скромно, аккуратно?.. Фасады домов вычищены, вымыты; порой вьется по ним широколиственный плющ или другая ползучая зелень; в широкие, низкие окна, с мелкими стеклами, смотрит миловидная хозяйка; она выходит из дому лишь столько раз, сколько это прилично: иначе заметят соседи и осудят. Там все размерено: и чувства, и действия; там сердца дочерей всегда бьют в один такт с расчетами маменек; там жены всегда верны мужьям своим; мужья всегда трудолюбивы, нежны по возможности и забывают трезвость только по праздникам. Золотое место!

И вот мы въехали в такое же убежище… Бледный свет луны отражается от белых стен домов и бросает длинные тени от высоких ракит и тополей, которые, в строгом порядке, рассажены по улице и площади и под самыми окнами домов. Все дома с загнутыми спереди крышами. Впечатление их мирно и отрадно. Южная ли ночь с своим теплым воздухом, степь ли, только что оставленная с своею пустынностью и вдруг смененная оазисом, романтические ли ворота, с высокою решеткою, узенькою калиткою и промелькнувшею в них пухленькою служанкою, или все это вместе так сладко заговорило душе при въезде в Сарепту?..

Наконец отворились и высокие ворота гостиницы. Наш возница-казак пустился в приятельскую полемику с немцем, поддразнивая его колбасником. Опрятная комната, кипящий самовар, чистая постель, улыбающаяся Минхен; под окном журчание ключа, шепот серебристого, стройного тополя с печальною ивою…

С раннего утра поднялась в колонии деятельность. Кто приготовлял табак, кто горчицу, кто пек баварские пряники, гамбургские пирожные… Чего здесь нет? И булочные, и кондитерские, и магазины, и фабрики… веселые, затянутые и приглаженные немочки, сморчкообразные немцы, плосколицые калмыки и калмычки в пестрых одеждах, бараньих шапках и уродливых башмаках с высокими каблуками…

А там снова потянулась степь печальною пустынею; только изредка мелькнет кавалькада верховых калмыков да пронесется стадо журавлей, вспорхнут чайки и подорожники, встрепенется перепел, приподнимутся дрофы, голуби, ястреба. Порой переползет через дорогу змея, оставляя на песке извилистый след свой, пронесется быстрая сайга, да, полинялые и некрасивые летом, верблюды поднимут вверх свои изогнутые шеи. Иногда протянется длинный обоз чумаков или переселенцев, едущих на волах из Курской, Воронежской и Таврической губерний — заселять степи, водворять в них земледелие, оседлость. На возах навалена домашняя дребедень: посуда, скамьи, ведра, кадки, и переселенцы тащатся длинной вереницей, усталые, грустные, с тоскою по родине. Много испытали они горя в этом долгом пути и много еще испытают и стужи и нужи, обзаводясь вновь хозяйством, устраивая хату, разводя домашнюю живность, распахивая полосу. Но мало-помалу грусть по родине ослабевает, вырастает белая хатка, цветут полосы пшена и пшеницы, огромных бакшей с огурцами и арбузами, и поселянин мирится с своим положением. Земля калмыцких и трухменских степей с избытком вознаграждает труд земледельца; одно худо: воды мало. Но там, где протекает какая-либо речка или просто ручей, плодородные овраги и склоны берегов, засеянные пшеном, пшеницею, коноплей, представляют живой ландшафт, дышащий свежестью. На этих оазисах произрастает хлеб почти без участия, без труда земледельца: стоит бросить зерно на землю, оно возрастет сторицею и два-три года даст обильную жатву… Одно, опять, неприятно: соседство с калмыками, которые очень падки до чужих лошадей.

Северная часть астраханских степей (кочевье калмыков) плодородна только местами, именно там, где, как мы сказали, протекает какой-либо ручей; остальные пространства пусты и безжизненны; но чем более подвигаешься к югу, вовнутрь степей, тем они становятся волнистее и плодороднее. Но случись засуха, и эти степи ничего не дадут.

На расстоянии двадцати-тридцати верст встречали мы село или хутор новых обитателей степи. Есть селения великорусские, малороссийские и смешанные. Большая часть русских мужиков живет на малороссийский лад; но все же есть разница между бытом русского и малоросса: последний живет чище, лучше. Влияние великорусса на малороссиянина выражается здесь тем, что последний носит бороду, а дивчата поют иногда и русскую песню.

Деревни степей выстроены широко, правильно; дворы обнесены белою стеной, с ажурными украшениями; в полисадниках, пред белыми же хатами — подсолнечники и разные плодовые кустарники. Но многие поселенцы живут еще в землянках и не успели устроиться.

Жарко и нечем утолить жажду. Но вот река… какое благодеяние!

— Подъезжай ближе, казак: мы напьемся.

Казак улыбается и качает головою.

Фуй! горько-соленая вода! Вот озеро. Как привлекает оно наши взоры своею светло-голубою поверхностью! Так бы и бросился в его воды, упился бы ими. Но — увы! — и это вязкий солончак! И только какая-то лужа, искусственно поддерживаемая чумаками, в ложе пересохшей пресной канавки, утолила жажду нашу — после волов и лошадей. Из этой же мутно-красноватой воды приготовили чай мои спутники. Но я не мог принять участия в их наслаждении.

Уже за нами кочевья калмыков; мы въезжаем в трухменские степи, менее пустынные, более волнующиеся. На необъятном для взора пространстве стоят стоги скошенной травы. Порою мелькнут малороссийский хутор, русская деревня; вдали от дороги раскинется черный ряд трухменских кибиток, а еще далее кочует огромное стадо баранов. Конный трухмен, в бурке и бараньей шапке, сопровождает арбу на скрыпучих колесах, покрытую коврами и рогожами. Арбу тащат два вола, погоняемые женщиною в синих шальварах, красном бешмете, с серьгою в ноздре. Из арбы выглядывают две молодые женщины, закутанные в чадры. При встрече с нами, трухмен приказывает арбе круто поворотить с дороги, чтоб избежать любопытных взоров, и женщины закрывают лицо чадрами.

Мы расположились кормить лошадей в степи, возле огромного обоза чумаков, остановившихся здесь для той же цели. В стороне паслась атара (стадо) баранов, пригнанная сюда верст за двадцать пять, двумя конными трухменскими пастухами. Двое других трухменов приехали в арбе. Вся степь покрылась людьми, баранами, волами, лошадьми. Чумаки собрались в кучки, развели огни, заварили саламату. Мы поставили самовар.

Возле нас без церемонии уселись, на корточках, два трухмена; их обнаженные руки, ноги и грудь были совершенно бронзового цвета. Голова одного из них, совершенно выбритая и непокрытая, украшалась длинным чубом, завитым за ухо; другой был в бараньей шапке. На спине их бешметов нашиты были из яркого цвета тряпок талисманы — защитники от злого духа. С удивлением посматривали трухмены на складной самовар, сладко облизывались, кусая сахар, и приходили в дикий восторг от любезности моего товарища, который, на ломаном татарском языке, отпускал сообразные с их вкусом шуточки насчет газелей (девушек). Скоро короткость знакомства дошла до того, что старший трухмен сказал: «У нас нет муки, нет сыр, нет табак. Кибитка там, далеко; дай, бачка, мука, дай сыр, дай табак». Делать нечего: мы отдали последнее.

Вдруг взвилась пыль по дороге. «Ну, чертова свадьба!» — сказал казак и бросился к лошадям, которые фыркали и уже готовы были дать тягу. Мигом поднялись трухмены, вскочили на лошадей и понеслись к стаду, которое бросилось в разные стороны. Поднялись и волы, и наконец чумаки, и степь, до того молчаливая и недвижная, огласилась гиком, свистом и лаем. Ветер поднимал до небес пыль столбом, нес и крутил ее по степи. Черное облако остановилось над нами, и целое море дождя обрушилось на наши головы.

Ночь застигла нас далеко от селения, и мы остановились у трухменских юрт, расположенных полукругом около дороги. Казак отправился отыскивать ночлег, и через несколько минут вышел к нам мулла, в бараньей шубе и такой же шапке и с четками в руках. Глаза муллы метали искры. На просьбу нашу дать ночлег больному нашему спутнику, мулла отвечал, что он уступает нам юрту, в которой были телята и куры. И за то спасибо!

Вскоре телята и куры уступили свое место путешественникам, и мулла, сделавшись благосклоннее за несколько кусков сахару, данных его сыну, пригласил нас в свою кибитку.

Можете ли вы, читатель, представить себе удовольствие быть перенесенным из города в степь, из европейского дома в жалкую юрту дикаря? Поверьте, здесь много удовольствия! Вообразите себе круглый шалаш, обтянутый войлоком, вверху маленькое отверстие, в которое проходит дым от костра, разложенного посредине юрты. Вокруг костра, на грязной земле или рогоже, расположились полунагие калмыки и калмычки, старые и малые, и ваши покорнейшие слуги. Смотришь и не веришь себе: неужели я в самом деле здесь, среди дикарей, когда несколько месяцев назад был на Невском, в Опере?

Дым ест глаза; ноги чувствуют сырость земли, увлаженной частыми омовениями муллы, по закону Магомета; сиденье на корточках или скрестив ноги не совсем удобно с непривычки; любопытство калмыков доходит уже до крайних пределов. Все это беспокойно, но любопытно и необыкновенно для нас.

Вскоре вся юрта наполнилась народом. С тупым удивлением рассматривали трухмены наше платье, подушки, до всего касались руками, пробовали чай и облизывались. Мы, с своей стороны, тоже с любопытством рассматривали их и усердно наделяли кого чаем и сахаром, кого кое-чем покрепче. Общество было нами довольно.

Мальчики и девочки, почти обнаженные, но в огромных бараньих шапках, протягивали ноги к огню, ползали вокруг него без всякой осторожности и тоже смотрели на нас своими черными, яркими глазами. В особенности был хорош сын муллы — мальчик лет шести или семи, чрезвычайно живой, с умными, огневыми глазенками. Годовая девочка, в бараньей шапке, без принуждения перешла с рук своей матери на руки нашей спутницы, и мать, калмычка, казалось, очень была этим довольна; но вошедший мужчина, вероятно, отец девочки, поднял страшный шум: зачем отдали гяурам его дитя!

Начались угощения со стороны калмыков. Хозяйка заварила на огне, из пресного теста, лепешку, сварила жидкую пшенную кашу, и уже мы готовы были сесть да и ужинать, как начался намаз.

Мулла подостлал под себя рогожу, встал, опустил руки и забормотал, потом присел на корточки, и наконец растянулся по земле. Пролежав с полминуты, он встал, снова присел на корточки, развел кистями рук, отмахнулся и, повторив все это несколько раз, окончил молитву.

Во время намаза сын муллы теребил отца за руки и за платье; но мулла вполне сохранял свое достоинство, не обращая никакого внимания на шалуна. Прежде и после намаза мулла обмывал или, правильнее, пачкал в грязной воде и без того грязные свои руки и ноги, и струи этой влаги полились по юрте и заставили нас наконец из нее удалиться. Перед юртами толпились женщины, в белых чадрах, и дети в разодранных красных рубашонках. Смазливая калмычка прыгала по бревну, положенному срединой на другое бревно. Мы подошли ближе и узнали, что девушка толкла пшено. Другой женщине не понравилось наше любопытство, и она принялась кричать что есть мочи. Мы удалились.

Мальчишки ловили друг друга в аркан. Мой спутник присоединился к ним, почти всех их переловил арканом и тем внушил большое к себе уважение со стороны зрителей и побежденных.

Молодые женщины, в довольно живописных бешметах, украшенных серебряными бляхами и монетами, толпились около нашей спутницы и осматривали ее шелковое платье. С нашим приближением они быстро удалялись, бросая назад беглые взгляды ярких глаз. Но с наступлением ночи они сделались смелее, и любезность моего спутника окончательно их успокоила.

Пред тем, как ложиться спать, мулла опять сотворил намаз, но уже не на циновке, а на тюфяке. Вскоре юрту оставили посторонние посетители.

Когда все успокоилось, я взял дорожную книгу и стал наскоро набрасывать одежду и жилище трухмен. Мулла следил за движением моей руки и потом, указав на меня, спросил моего спутника:

— Это мулла?

Спутник отвечал утвердительно.

— А где ваша кибитка?

— В Питере.

— Где падишах живет?

— Да.

Когда мы вышли из кибитки, чтобы лечь на открытом воздухе, и оставили там больного спутника, мулла долго расспрашивал его о городе падишаха и потом сказал:

— А где твои спать легли?

— В повозке.

— Гм…

— А что?

— Отчего же ты не в повозке?

— Я болен. А разве я тебе мешаю?

— Гм…

— Если я мешаю тебе, так сейчас уйду.

— Гм…

И бедный больной встал, собрал свои подушки и уже готов был уйти из кибитки.

— Куда, бачка? стой! — говорил мулла.

Больной перепугался и стал кричать, звать нас на помощь. А все дело было в том, что мулла не понимал своего соночлежника.


См. также:
Ф. Гёбель. Обзор путешествия профессора Гебеля в степи Южной России в 1834 году;
В. И. Немирович-Данченко. По Волге. (Очерки и впечатления летней поездки).
Tags: .Астраханская губерния, .Кавказский край, .Саратовская губерния, 1851-1875, Дубовка, Сарепта, Царицын/Сталинград/Волгоград, города/укрепления, жилище, история российской федерации, мельницкий всеволод петрович, монголы западные/калмыки, немцы/немецкие колонисты, переселенцы/крестьяне, русские, семья, современник, туркмены, украинцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments