rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

Тьма непроглядная: Рассказ из гаремной жизни (6/7)

Н. Н. Каразин. Тьма непроглядная. Рассказ из гаремной жизни // Нива, 1898, № 8—13.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7.

Совсем уже стемнело, когда Суффи вернулся домой. Дорога была неблизкая, и пока что, — все равно в потемках никому не видно, — он свою медаль спрятал за пазуху, но, подъезжая к воротам, сколол концы ленты булавкою прочно и «возложил» знак отличия себе на шею «по установлению». Джигит его поскакал вперед, распорядиться осветить подворотный проезд и передний двор, но на этом дворе было пусто, служащие при караван-сарае еще не вернулись, и только двое конюшенных джигитов встретили хозяина, да вдобавок еще не сразу заметили блестящую медаль и огненно-красную ленту…

«Эко слепые олухи!» — чуть не вслух подумал Суффи, медленно слезая с коня и еще медленнее расправляя ноги. — Свети ближе!

— Ох, поздравляю, таксыр, — обратил наконец внимание на что следует один из джигитов.

— Поздравляем! — поклонился и другой.

— От самого генерала, пожалован и отличен за верную и хорошую службу, — будто бы равнодушным тоном проговорил Суффи, направляясь на женскую половину.

— Ой! ой! — раздалось за ним вслед.

— Поди, завтра большой праздник сделает на радости.

— Завтра не завтра, а без «томаши» не обойдется.

— Это, понимаешь, совсем такая, как у бухарского посланника, помнишь, приезжал?

— Еще важней, — пояснил джигит, сопровождавший хозяина. — Та меньше и лента у той без дорожек, гладкая, синяя, а эта, вишь ты, как огонь красная.

— По халату нам подарит… это верно.

— Да и подарит… Вы что думаете?..

В общей женской сакле все были в сборе, даже Эстер вышла из своей каморки. Все три жены и сама улькун-ханым принарядились почему-то не по обыкновению; ярко горели четыре фонаря на стенах, пятый на полу, освещая накрытый дастархан. Эстер сидела несколько в тени, наклонив низко голову, словно рассматривая нагрудник, зато Хатыча и Сары-Кошма так и выпятились к свету. Улькун-ханым сидела несколько поодаль, не особенно ласково глядя на вошедшего; она даже бровью не повела, заметив новое украшение на груди Суффи. Это она устроила торжественную обстановку встречи всем домом; она и ждала этой минуты, и боялась ее. Сердце старухи билось усиленно, она как бы изучала выражение лица Суффи, вперед хотела прочесть, что-то он скажет, как произнесет наконец свое роковое решение.

«Неужели же он совсем отдался чарам русской колдуньи, неужели же рискнет на такой неслыханный проступок против религии и старых обычаев?.. А может быть, и опомнится вовремя… Аллах многомилостивый, помоги, спаси от конечной гибели!..»

И губы старухи неслышно шептали молитвы.

«Что же они молчат, дуры бестолковые?» — подумал Суффи Казиметов.

Хатыча и Сары-Кошма вытаращили было глаза от изумления, но Улькун-Курсак так на них взглянула, что они и рта разинуть не посмели.

— Это тебе Олга подарила?..

Суффи даже вздрогнул от этого и как будто знакомого, и будто чужого, не слыханного до сих пор голоса.

Глаза Эстер горели, теперь уже прямо устремленные на него, ее тонкая рука, с судорожно вытянутым указательным пальцем, чуть не в упор касалась медали на красной ленте.

Удивленно взглянул на нее Суффи, и на других всех посмотрел тоже.

— Ах ты, неразумная! — проговорил он, улыбнувшись. — Это не Олга, это орден, большой и важный орден, и жалует только такими орденами сам Ак-Падишах своим лучшим слугам за их верную и хорошую службу.

— Перемени веру, может быть, еще больше получишь, — сорвалось с языка у улькун-ханым.

Хотела про себя сказать, а вышло довольно громко. Суффи услышал, брови у него сдвинулись.

— Вы, ханым, говорите глупости! — произнес он. — По вашему положению и по вашим летам, кажется, не следовало бы.

— Сдуру сорвалось! — проворчала старуха.

— То-то.

— А лента-то, лента какая красивая! — всплеснула руками Хатыча.

— Дорого стоит такая! — заговорила Сары-Кошма. — Ай-ай — важная!..

— Покажи сюда! Дай-ко, — снова протянула руку Эстер.

Суффи осторожно снял с шеи медаль и передал ее своей любимице. Другие жены быстро переползли к ней, и все трое стали с любопытством рассматривать диковину, только Улькун-Курсак осталась на месте.

Главе дома почему-то захотелось задобрить эту угрюмую старуху, он принялся подробно рассказывать ей, как встретил генерала, что он такое ему говорил… все подробности рассказал, умолчал только о том, где произошла эта счастливая встреча.

— Я вот, — продолжал он, — завтра же надену это, когда через базар в караван-сарай поеду, послушаю, что будут говорить другие купцы…

— А хорошего мало говорить будут, — покачала головою старуха, — я знаю, что скажут: скажут, — Улькун-Курсак понизила голос до тихого шепота, чтобы кроме Суффи никто не мог услышать, — скажут, что за почет, да за эту медаль, почтенный купец Суффи Казиметов, старшина базарного совета, лучшую жену свою генералу продал. Оттого и в город ее перевез, чтобы к русским поближе… Хорошее дело сделал уважаемый Суффи Казиметов!.. Вот что на базаре говорить будут.

Такого оборота дела Суффи не мог предвидеть. Вся кровь хлынула ему в лицо.

— Ханым! — вскрикнул он громко. — Да как у вас язык повернулся сказать подобную мерзость… да как…

— Что кулаки сжал? Не бить ли меня собираешься?.. Что же, бей! Подними руку на мать своей первой жены. Только этого еще и недоставало… Только погоди, — дай всем разойтись… Пусть идут все по своим саклям. Дай мне с тобою глаз на глаз поговорить надо. И то много времени потеряно.

Старуха с таким достоинством проговорила это, так решительно и смело смотрела в глаза Суффи, что тот смутился и произнес сдержанно:

— Ну, пусть уйдут.

— Ступайте! — приказала старуха женам.

Хатыча и Сары-Кошма не заставили повторить приказания. Эстер словно и не слыхала вовсе, продолжала сидеть, перебирая пальцами красную ленту.

— Уходи и ты, моя добрая козочка! — ласково повторила ей улькун-ханым.

Эстер мельком взглянула на Суффи — и не двигалась с места.

— Я поговорю с ханым и сейчас же приду к тебе, — обратился к ней Суффи. — Что мальчик наш, спит?

— Спит, — прошептала джюгудка. — А я спать не буду… Эстер теперь никогда спать не будет… Ей некогда спать… она смотреть должна… Ух, как смотреть должна! Ни на одну минутку глаз не спускать…

— Да что с нею? — изумился Суффи и вопросительно взглянул на старуху, да так для той неожиданно, что та не успела принять должное выражение. Она все делала какие-то знаки Эстер, подмигивала ей глазом, чтобы та не расходилась во всю, да не проболталась бы, о чем не нужно. Эти знаки Суффи и заметил.

«Эге, опять за прежнее принялась баба, не присмирела еще…» — подумал он.

Улькун-Курсак тяжело поднялась с места, подошла к упрямице, обняла ее, и чуть не силою потащила к двери, шепча ей что-то на ухо. Та рванулась было, но потом пошла без сопротивления.

— Ну что же, будем говорить, — начал Суффи, выждав, когда домоправительница, проводив Эстер, вернулась на свое место.

— Слушай, Суффи. Ты умный человек и хороший мусульманин, а все-таки выслушай и меня, старуху. Ведь ты много меня моложе. Ведь ты еще неразумным мальчишкою был, когда я твою первую жену родила. Я твой и дом устроила, я и блюла его чистоту, честь твою охраняла, — всех вас уму-разуму учила, и было ли от того худо? Ты меня прежде во всем слушался, — а потом, когда сам вошел в силу, разве я тебе зря перечила, твою волю когда-нибудь сдерживала, — нет ведь?.. Я только дом держала в порядке, за женами наблюдала, их учила почет и привет тебе оказывать, и стоял у нас в доме мир, на зависть соседям. А хозяйство твое разве я худо соблюдала, разве было у нас когда хуже, чем у людей?.. Да ведь такого дома во всем городе поискать другого…

— Да я ведь ничего, — нервно перебирал Суффи завязки своего халата. — Я вас тоже всегда почитал, — только… Только вот не понимаю теперь, к чему речь ваша клонится?..

— А к тому клонится… Отвечай-ка мне теперь прямо, да не виляй хвостом, как виноватая собака, — резко переменила тон улькун-ханым. — Неужели же ты и впрямь на такое страшное, позорное дело решился?

— Это на что?

— А жену свою в русский город перевезти?

— А вы, ханым, откуда это знаете? Я ведь вам до сих пор ни слова не говорил, не говорил никому; Эстер вот и та от меня пока этого не слыхала.

Улькун-ханым вынесла твердо подозрительный взгляд своего собеседника.

— Сны вещие мне Аллах посылает, — и каждую ночь сон такой вижу. И голоса слышу с неба: «Ханым, ханым, блюди, с тебя одной все спросится!..» Суффи, господин мой милостивый, ведь это позор! Это душе вечная погибель, — грех смертельный, и ляжет такой грех не на одного тебя, на всех нас, на весь дом, на все его будущее потомство… Ведь скажут про меня, что я злая, что от моей злобы жену спасать да укрывать приходится… Так уже лучше меня самоё, как собаку паршивую, выгони, на край света сошли, да дом свой не рушь. А уже если жену услать хочешь, так выбери дом хороший, честный, мусульманский, а не в поганый, к гяурке неверной, колдунье проклятой.

Намек на Ольгу Николаевну, однако, не помог старухе, а только испортил дело. Суффи опять нахмурился и оборвал ханым, произнеся коротко и резко:

— Опять старые глупости!

— Чем околдовала она тебя, чем разум твой светлый помутила?.. Пожалей ты нас, уважаемый, добрый таксыр, — пощади! Смотри: — ведь знаешь, сама никому не кланялась, сама горда, а тебе в ноги. Помилуй нас, отмени свое решение!..

— Да полно вам, ханым, — поспешил Суффи предупредить земной поклон. — Послушайте и меня теперь хорошенько. Давно уже я смотрю и все хорошо вижу, да и не я один. С того дня, как Эстер мне сына родила, — великого дня, великой радости, — пошло все. Одной вам не пришелся мой первенец по сердцу. Эстер, его мать, вы возненавидели и других жен против нее настраивали. Заболел Шарипка, вы притворились, что горе будто чувствуете, а сами даже скрыть не могли своей радости. Плохо я понимал это тогда, да теперь, как припоминаю, все мне, будто на ладони, ясно становится. Привез я русскую женщину, добрую, ученого доктора. Не вы ведь, а добрые люди мне посоветовали, — как вы ее встретили?.. Силою, страхом заставил я вас повиноваться, — и Аллах чудо послал, ребенок ожил, выздоровел совсем, — мне на радость, вам, должно быть, на горе, потому, что вы дальше делали? Вы полагали: слеп, мол, Суффи, ничего не видит, — а Суффи видел и наблюдал, да и добрые люди помогли ему. Вы за больную Эстер принялись, вы ее своими снами лживыми в гроб чуть не вогнали… Мулла Наурус дурной человек, хоть и сидит на святом месте, — это враг мой заклятый, — а вы к нему за советом шлялись… Я ведь тоже все знаю… Мне сказано следить за вами, хорошенько приглядывать, — я и следил, и, видите, лучше, чем вы за мною.

— С чертовкою заодно колдовал, — прохрипела Улькун-Курсак.

— Да, с нею. Будь по-вашему. Я и сам подумывал, как бы вас самих подальше отправить, да раздумал. Помня старое, щадил вашу честь, позорить не хотел, терпел да все ждал, что одумаетесь. А насчет великого греха, что я Эстер перевезу к Олге Николавне лечиться, так это не беспокойтесь, — я насчет этого с самим Иссетом Асфанджаровым советовался, — слыхали вы о нем? Примерный мусульманин, закону и веры учитель и наставник. В Стамбуле известен и почтен, в Оренбурге муфтием был выбран, — это не чета нашим муллам, а уже тем более вашему Науруске, скупому обманщику, изуверу… Я ему, не посмотрю на его старость и звание, когда-нибудь все ребра пересчитаю…

— Ох! — чуть не прилегла на землю старуха, с ужасом слушая такие речи.

Она никак не ожидала, что Суффи так расходится, и дорого дала бы, чтобы этот, такой желанный для нее разговор с глазу на глаз, вовсе бы не состоялся, — да теперь было уже поздно. Улькун-Курсак даже сделала попытку подползти поближе к дверям, да Суффи заметил и загородил ей дорогу.

— Нет уже! Говорили вы, — я слушал, теперь ваша очередь… Так знаете ли вы, что мне сказал Иссет Асфанджаров? Он сказать мне, что никакого греха нет лечить жену у русского врача, что сам султан в Стамбуле своих жен у чужих докторов лечит, что даже на разные воды целебные их посылает, — что великий святой пророк никакого запрета на такие дела не накладывал, и в Коране, и в Шариате, и во всех святых книгах ничего про то не обозначено, — а, напротив того, повелено любить друг друга, в бедах помогать, крепко своей веры держаться, но и у неверных перенимать все хорошее и полезное. Правда, в Коране сказано, чтобы просвещать неверных, если нельзя словом, то силою, огнем и мечом, вводить законы истинной веры, — но это тогда, когда есть сила, есть и огонь, и меч в твоих руках, а когда нет, — так, значит, и это бессилие принимать за волю Аллаха и чтить своих государей, свято признавать их власть и им беспрекословно повиноваться, хотя бы падишах был и не нашей, мусульманской веры. У русского царя между подданными больше мусульман, чем у самого султана стамбульского, а всех их любит он одинаково, недостойных карает, а достойных возвеличивает и награждает. Мне вот Олга Николавна нагадала, что я пойду в гору… и пойду. Видишь это? И посмеет кто когда-нибудь говорить про меня такие позорные слова!.. Суффи Казиметов чести своей и души никому ни за какие деньги не продаст… Это все должны знать и знают, и только твой змеиный мозг может такую гадость придумать, только твой лукавый, злобный язык разнести такую подлую весть по базару. Довольно! Знай же теперь и помни мой приказ: сиди смирно, не в свое дело не мешайся, на половину Эстер, да и в эту саклю не показывать носа. Я прощу тебе все зло, которое ты мне сделала, благо дальше уже руки коротки будут, — не достанешь, да держи свой язык на привязи. Я сам не хочу, чтобы о моем доме даже глупые люди говорили что-нибудь дурное, а если заговорят, так я буду знать, что это твое дело, твоего языка работа, и тогда уже — не прогневайся. Последнюю Зюльку-работницу улькун-ханым сделаю, а тебя… тебя… Да провались ты скорее с глаз моих, а то… Уходи скорее… Дай хоть немного моему сердцу улечься.

Суффи большими глотками принялся пить остывший чай, прямо из медного кунгана. Из входных дверей протянулись четыре полные руки, украшенные браслетами, и помогли ошеломленной Улькун-Курсак выползти из сакли.

Старуха тяжело дышала, не могла промолвить ни слова и только показывала на свой полуоткрытый рот да судорожно рвала ворот рубахи.

— Пить просит! — догадалась Хатыча.

— Гляди, помрет, — испугалась Сари-Кошма.

Они, конечно, все слышали и дрожали со страху за свою повелительницу.

Хорошо, казалось, рассчитала улькун-ханым, устроив вернувшемуся Суффи такую торжественно-молчаливую встречу. Думала, — приедет, увидит всех в сборе, тут же при людях и станет говорить о своем решении, не станет же скрываться, да увозить потайно; самолюбие не позволит, да и не зачем: решил так решил, его воля. Он глава семьи, — кто же ему перечить станет, от кого ему скрываться? И предполагала старуха, что все произойдет так: «Ну, — скажет Суффи, — собирайся, Эстер, к переезду, а вы, ханым, помогите ей собрать все, что следует». Она, ханым то есть, сделает вид, что ничего не понимает — «дуры» обе поймут и ударятся в слезы, Эстер заупрямится и скажет: не хочу, мол, да и только. Станет хозяин спрашивать — почему? А та, помня обещание молчать про что старуха говорила, скажет, что, мол, раздумала, да страшно стало, не грех ли, мол, великий будет, что у нее сердце заболело от недоброго предчувствия, что, мол, ей и тут, дома, хорошо, улькун-ханым словно мать родную жалко, и подруг жалко, что ее здесь любят и балуют… Заревет, слезами зальется и станет просить мужа отменить свое решение. Хатыча с Сары-Кошмою тоже заревут, завоют, как собаки зимою, и тоже просить станут не увозить от них милую, добрую Эстер, мальчика им тоже жалко, на весь дом баловень, общая радость, а сама старуха кротко покорится хозяйской воле, сейчас же и сделает вид, что готова даже помогать укладываться, только сама все будет плакать да вздыхать, и исподволь, понемногу начнет увещевать Суффи: ты, мол, господин, твоя воля, только будто нехорошо ты теперь поступаешь… Сердце у Суффи не успеет расходиться, да и причин к тому не будет. Эстер, мол, одна чего-то заупрямилась, не желает, а они все покорны господской воле, не перечат, а ежели воют, так потому, что сердца у них добрые, жалко стало им расставаться с «джюгудкою проклятою»… Что же, за это нельзя сердиться.

Характер Суффи улькун-ханым хорошо знала. Слезами и ласковой покорностью какую хочешь на него узду надевай. Посердится, мол, хозяин, махнет рукой, скажет: «Я так хочу, так и будет! А вы, дуры, одумайтесь!» А все-таки, может быть, и не станет очень торопить переездом… Только бы на время отложить, а там, исподволь, может, и останется все по-старому… Эстер ведь тоже стала власть забирать над мужем, Эстер все время поджигать можно будет, можно даже до того мало-помалу намеками довести, что пырнет она сама ножом новую сестру свою названную, туда ей и дорога. Ни по той, ни по другой дом жалеть не станет. Только бы повременить, только бы выиграть время…

Все хорошо рассчитала Улькун-Курсак, да своего собственного неудержимого нрава не приняла в расчет, характера своего сдержать не смогла, медаль эта проклятая на красной ленте, как на бешеного бугая из-под обуха подействовала, ну и сорвалось с языка смертельно оскорбительное для Суффи слово. Да и как ей было сдержаться? Сколько уж времени носит она под сердцем глухую, затаенную скорбь и злобу. И спит она плохо, и есть ей не хочется… «Улькун-Курсак», а какая там «улькун»? Совсем отощал ее «курсак», извелась вся не хуже жидовки, ну и не стерпела. Прорвала ее разом вздувшаяся волна господского гнева, и все размыло в минуту.


ОКОНЧАНИЕ



Другие произведения Николая Каразина: [На далеких окраинах] (роман), [В камышах] (отрывок из повести), [Юнуска-головорез], [Старый Кашкара], [Богатый купец бай Мирза-Кудлай], [Докторша], [Как чабар Мумын берег вверенную ему казенную почту], [Байга], [Джигитская честь], [Тюркмен Сяркей], [Ночь под снегом], [Охота на тигра в русских пределах], [Атлар], [Три дня в мазарке], [Наурусова яма], [Кочевья по Иссык-Кулю], [Таук], [Писанка], [От Оренбурга до Ташкента], [Скорбный путь].
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments