rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

По Монголии. Урга (Учено-торговая экспедиция в Китай 1874-1875 гг.)

П. Я. Пясецкий. Путешествие по Китаю в 1874—1875 гг. (через Сибирь, Монголию, Восточный, Средний и Северо-Западный Китай). Том I. — СПб., 1880.

Другие отрывки: Кяхта и Маймичен, Урга, Встреча с хутухтой, Хами, Возвращение в Россию. Зайсанский пост.


Город Урга, 1874 г. (с рисунка П. Я. Пясецкого)


15 июля

Еду верхом; рядом со мной переводчик А., который долго жил среди монгол, и я стал расспрашивать его, как очевидца, об образе их жизни. Он сообщил, что монголы умываются не каждый день, а женщины будто бы никогда не моются; рубашку меняют приблизительно раз в месяц, и то только летом, а зимой не меняют вовсе. Главную пищу их составляет чай с молоком, айрик (род кумыса), приготовляемый из коровьего молока, хурут — высушенный и поджаренный творог или сыр; он бывает кислый или пресный, жирный или вовсе не содержащий масла; урюм, или пенки с молока. Из растений — сарана — луковичное растение, дикий лук и другие. Если есть мука, которую они покупают у китайцев, они пекут из нее пресные лепешки; иногда варят кашу из проса с молоком. Мясо, по преимуществу баранье, едят только люди зажиточные; a бедные совсем его не едят, кроме тех случаев, когда у них падет корова, баран, верблюд или лошадь; в таком случае монгол ни за что не допустит, чтоб такое добро пропало, и съест дохлую скотину. Монголы, как известно, ведут жизнь кочевую, переходя с своими стадами с одного места на другое по мере того, как на данном месте истребляется корм. Разбирание юрты, перевозка ее на новое место и постановка здесь составляют, кажется, единственные занятия всякого монгола. Но как только юрта опять поставлена, монгол снова свободен с утра до вечера, и так нынче, завтра, послезавтра; свободен всегда, пока снова не явится необходимость перекочевать на новое место. Бараны и лошади — его деньги, за которые он может получить платье, седло, нож, трубку, шляпу, сапоги и некоторые предметы роскоши вроде украшений, словом, все, что ему нужно лично для себя или его семьи, и все это ему продадут китайцы. У них же приобретает он и домашнюю утварь, а именно медную и чугунную посуду, деревянный сундук, скамейку, ложку и чашку. Жена заведует всем домашним хозяйством: она приготовит кумыс, урюм и хурут, сварит кашу, a главе семейства остается есть, ходить праздно вокруг своей юрты, лежать на солнце или сидеть задумчиво на корточках, напевая или, лучше сказать, завывая свою безобразную, пискливую песню с невероятными переходами от низких нот к самым высочайшим тонам, на какие, я думал, способны только женские или детские гортани. Но зато как нежны и чисты выходят у него эти ноты! Надоест монголу сидеть дома, устанет он от ничегонеделания, тогда оседлает лошадь и поедет или так просто в степь, в надежде встретить кого-нибудь, или отправится навестить соседа, верст за двадцать — за тридцать. Встретившись, приятели поздороваются, сойдут с лошадей, которых бросят просто или привязав повод к ноге, сядут на корточки, закурят трубки и, обменявшись впечатлениями и новостями, главным образом насчет состояния своих стад или события, подобного нашему проезду, и затем разъедутся по домам.

Мы миновали станцию Хара-Гол, где переправились вброд через речку этого названия; проехали еще две станции, на одной из которых была выставлена хорошенькая юрта, обтянутая внизу английским ситцем. Видели в стороне одно соленое озеро, на котором находилось много уток разных пород, лебедей и куликов.

Ночевать остановились на станции Куй, где, кроме двух юрт, выставленных для нас, стояли рядом еще другие, в которых жили кочевавшие здесь монголы; поэтому двери наших юрт постоянно были закрыты снизу доверху мозаикой из физиономий любопытных зрителей, пока ночь не разогнала их по домам. <…>



16 июля

С этой станции мы приезжали в Ургу, или Курен, как его называют монголы, или Да-Курен, что значит монастырь. Сначала дорога шла по глубокой долине, покрытой вдали хвойным, осиновым и березовым лесом; с левой стороны ее окаймляли горы, также одетые хвойным лесом; луга здесь покрыты богатой травой, пестреющей множеством цветов. Вскоре потом начался подъем на вершину гряды гор по довольно отлогой покатости, так что мы добрались до высшей точки без особенных трудностей и остановились отдохнуть. Картина, открывающаяся с этой возвышенной точки, походит на взволнованное море с гигантскими валами, и над пустынною землею царила такая же тишина, как над поверхностью моря, когда смотришь на него с вершины высокой горы, куда не достигает шум его валов. На перевале, как почти на всех возвышенных местах в Монголии, находятся так называемые обо́ — малоинтересные кучи, состоящие из камней, палок, веток, костей, разных лоскутков, иногда платков с отпечатанными на них религиозными изображениями и молитвами. Эти обо́ заключают что-то религиозное в своем основании и создаются таким образом. Кто-нибудь сложит на холме или на горе близ дороги группу камней, и потом каждый монгол, проезжая мимо, непременно вспомнит о божестве, по их мнению, обитающем здесь, и бросит в кучу несколько новых камней, или какой-нибудь другой предмет, имеющийся под руками, или что-либо из своих вещей. Так с годами воздвигаются целые пирамиды набросанных камней и других предметов, иногда сажень до трех и более вышины.

Пока я осматривал местность, бывшие со мною монголы, бормоча про себя молитвы, бросали камни в каждое из восьми стоящих здесь обо, и, уходя, каждый из них протягивал по направлению к ним руку. Монголы убеждены, что принесение подобной жертвы божеству сохраняет путников в дороге от несчастий… Везде человек один и тот же; везде он, в своем несчастном положении на земле, чувствует потребность задобрить неведомое божество, олицетворяемое каждым народом по-своему, и умилостивить его теми или другими жертвами.

Проехав от этого места верст пятнадцать, мы наконец увидали перед собою город, расположенный на обширной плоской долине, окруженной горами. Навстречу стали попадаться монголы и монголки, ехавшие верхом, или в телегах, запряженных волами, или пешеходы — все бедный, оборванный люд, с загорелыми лицами, блестевшими от выжатого горячим солнцем жира. Несмотря на палящий зной, многие ехали совсем без шапок; на других же был смешной головной убор, сделанный из длинношерстого бараньего меха, выкрашенного в оранжево-желтый цвет и представляющий нечто вроде сияния. Встречавшиеся относились ко мне равнодушно, из чего я заключил, что для них человек в европейском платье — вещь обыкновенная.

Затем я вступил на площадь, застроенную маленькими одноцветными глиняными домиками или, лучше сказать, мазанками. Это и есть город Урга, в котором только в одном месте возвышались блестящие золотые крыши причудливых форм, окруженные странными фигурами символического значения; неподалеку находилась другая, куполообразная крыша, по-видимому — храма, да еще верхушка как бы огромной юрты; множество маленьких флагов и воткнутых сосновых ветвей, еще зеленых или уже покрасневших, украшали эти здания. Последние были: дворец Хутукты, — духовного лица, в котором олицетворяется божество; кумирня бога Ма́йдар и монгольское ламское училище… Так вот какова Урга! Как ни мало я ожидал от нее, все-таки ожидал большего, более представительного и интересного.




Ж. Легра. Урга. Дворец Богдо-гэгэна. 1890-е (humus)


Отстав далеко от своих спутников, я один с своими вожаками въехал в город. Монголы, монголки и китайцы встречались нам все чаще и чаще; совершенно голые дети изображали разные сцены амуров, только бескрылых, загорелых и грязных. Еду дальше, глухими переулками, через площадь, заставленную множеством лавок в виде войлочных будок или шалашей, усеянную людьми во всевозможных одеждах и шапках, лошадьми, верблюдами, телегами, всадниками, баранами и собаками и усыпанную сором и костями, между которыми попадались и человеческие. Солнце жжет этих людей и животных, движущихся и кричащих каждый свое и по-своему, и, кажется, никому дела нет до палящего зноя; его, кажется, и не замечает никто, потому что людям некогда: они так заняты своими будничными интересами и заботами, преимущественно по части купли и продажи; а животные рады, что им дали отдохнуть. Над площадью стон стоит от множества голосов, сливающихся в общий базарный гам… Когда я шагом проезжал через площадь, лишь немногие удостоили меня своим взглядом, в котором выражалось изумление и как будто насмешка.




Панорама Урги, 1888 г. (с фотографии Н. А. Чарушина)


Вот и кончился город, и мы опять в степи. «Где же дом русского консульства?» — хотелось мне спросить, но я не умел и следовал молча за провожатыми; — я заключил, что он стоит вне города, и действительно увидал его вдали. Дом совершенно русской постройки, двухэтажный с флигелями, молодым садом перед ним и оградой вокруг всего участка, принадлежащего консульству. Я галопом прискакал во двор и тут был встречен секретарем Е. В. Падериным, русскими переводчиками монгольского языка и живущими здесь казаками. Вошли в дом, и вид чистой светлой комнаты, хотя я еще и недавно расстался с нею, доставил мне огромное наслаждение. Мне приятно было войти в нее, а не влезать, как в юрту, приятно, что в ней можно стоять и ходить, не согнувшись, как в юрте.

Побеседовав за чаем с любезным хозяином и приведя себя в порядок, мы отправились с визитом к консулу, Я. П. Шишмареву, весьма любезно принявшему нас и пригласившему к себе обедать каждый день. Он советовал нам сделать визиты местным китайским властям, и мы на следующий день послали к амбаню [нечто вроде губернатора] узнать, когда он может принять нас, а в ожидании ответа поехали осматривать город; посетили дворец Хутукты, кумирню Майдар; но внутрь первого состоящие при нем духовные — ламы ни за что не хотели впустить нас, так что нам удалось лишь взглянуть на первый круглый двор, который показался мне заброшенным, бедненьким цирком, — так все в нем было старо, грязно и ветхо, — да полюбоваться снаружи вызлащенными крышами дворца. Кумирня, посвященная богу Майдар, в известные часы дня открыта для всех. При входе в нее находятся четыре колонны с навесом, сделанные из дерева и разрисованные пестрым оригинальным узором, представляющим сочетания самых ярких красок; а внутри помещается бронзовая статуя главного бога, имеющая, как мне казалось, сажень до восьми вышины и драпированная желтым атласом [Она отлита в Тибете, привезена сюда по частям и здесь уже составлена. Здание было выстроено над нею уже после того, как она была готова.]. Перед сидящим идолом, у его огромных ног, стоит жертвенник, на котором находятся подсвечники, чашечки с разными яствами и напитками, и стоят в два ряда шестнадцать каких-то символических знаков в виде кружков, напоминающих мишени, но раскрашенных розовой и голубой красками. По сторонам, у жертвенника, стоят две большие человеческие фигуры из бронзы. В боковых отделениях, между жертвенником и стенами, расположены низенькие диваны с грязнейшими засаленными подушками и столиками перед ними; здесь заседают обыкновенные ламы, бубнят и поют свои молитвы, а также помещается кресло Хутукты, покрытое чехлом. Лама, провожавший нас, считал нас недостойными видеть эту святыню и не хотел снять чехла, но, получив серебряный рубль, позволил даже посидеть в кресле.

В кумирне вверху устроены хоры, обходящие кругом всего здания. Отсюда лучше можно видеть верхнюю часть идола, голова которого находится все-таки выше зрителя, стоящего на этой галерее. Вдоль стен расставлены также изображения различных богов, больших и малых, сидящих в креслах или на подушках, по-турецки. Есть, между прочим, один бог, изображающий Белого Царя, — Цаган-Дархи́. В промежутках между большими статуями помещаются витрины с покатыми днами, и в них хранятся, я думаю, целые тысячи маленьких бронзовых идолов, разложенных рядами; на стенах развешены рисунки, представляющие каких-то страшных уродов; это, говорят, их святые. Вот вся обстановка кумирни Майдар. Во всех священных зданиях толпятся духовные особы, откормленные, блестящие от жира, с гладко выбритыми головами, оплывшими лицами и сонными глазами. Разодетые в красные и желтые хламиды, они важно расхаживают без всякого дела, сонно или надменно поглядывая на всех как на нечто низшее себя, механически бормоча про себя молитвы и перебирая четки [Они придумали любопытный облегченный способ молиться богу: в разных местах в городе, под навесами или в часовеньках на дорогах, устраиваются деревянные цилиндры, вращающиеся на вертикальных осях. Цилиндры оклеены бумагой, на которой напечатаны молитвы, и достаточно привести этот цилиндр во вращательное движение, чтоб считалось, что все написанные молитвы прочитаны.]. Какое-то смутное, но чрезвычайно тяжелое впечатление производили на меня обстановка буддийских храмов и их служители — ламы.

Когда мы, осмотрев кумирню, собрались уходить, в нее вошел какой-то простой монгол, или «черный» (хара́), как их называют в отличие от духовных (лама́); но, должно быть, он явился несвоевременно или не имел на то права, потому что в ту же минуту получил от провожавшего нас ламы звонкий подзатыльник и поспешно удалился без всяких возражений и, по-видимому, без всякого неудовольствия, как будто бы он только за этим и являлся, словно за благословением. Это вышло чрезвычайно комично; тем комичнее, что все совершилось самым серьёзным манером и без всяких разговоров. Вслед за тем в кумирню ввалилась целая толпа лам, по преимуществу мальчишек; они рассыпались по всем направлениям и пошли прикладываться лбом к своим идолам, выбирая тех, которые были покрупнее, и эта процедура совершалась ими без всякого сознания, даже без малейшего внешнего благоговения; мальчишки, заглядевшись на нас, часто даже не попадали в цель и мотали головой в пустом месте.




А. Э. Боярский. Дворец верховной духовной власти (Хутухта). 1874


Отсюда мы отправились в лагерь, где помещается китайский гарнизон, начальник которого, по знакомству с нашим консулом, обещал произвести перед нами учение солдатами Сопровождавший нас переводчик консульства отправился вперед, чтоб предупредить его о нашем приезде.

Приезжаем. У ворот, ведущих в лагерь, стояли, рассыпавшись в беспорядке, китайские солдаты в новеньких широких куртках черного цвета, с красными или белыми кругами на груди, на которых выбиты синие или черные буквы, обозначающие подразделения на отряды и роты; другие части их костюма состояли из черных широких шаровар и башмаков, обутых по белым холщевым чулкам; головы были повязаны черными платками наподобие турецкой чалмы небольшого размера. Они встретили нас с добродушными улыбками и, пропустив в ворота, последовали за нами. Через несколько шагов мы подъехали к другим боковым воротам, за которыми открылся большой чистый двор, и в глубине его стоял маленький и низенький домик начальника, а по бокам двора расположены солдатские казармы. Начальник лагеря с своим помощником вышли на крытое крылечко своего дома и стояли в ожидании нас, пока мы шагом проезжали довольно длинный двор. Не доезжая нескольких шагов, мы сошли с лошадей и подошли к ним пешком, поздоровались по европейскому обычаю за руку и вошли в комнату, где тотчас явились чай и лакомства, состоявшие из русского мармелада. Разговор был труден, потому что переводчик наш чистосердечно признавался, что ему по-китайски говорить трудно, и все уверял, что зато он отлично знает монгольский язык; но это «зато» весьма мало утешало меня. Кой-как обменявшись немногими словами о направлении и дальности нашего путешествия, о медленности движении в Китае в сравнении с быстрою ездою по железным дорогам, о которых мандарин знал по слухам, и о небезопасности предстоящего пути, мы уже почувствовали себя в затруднительном положении.

Начальник имел, по-видимому, веселый общительный характер; его лицо, голос и манеры были весьма симпатичны; держал он себя просто и говорил, что людям военным не к лицу излишние церемонии. Так как разговор не пошел на лад, то он стал показывать нам разные европейские вещи, интересные для него, но вовсе не занимательные для нас, например, револьвер, полученный в подарок от кого-то из русских, часы, бинокль и т. п. Затем хотели приступить к маневрам, но оказалось, что от губернатора не было получено на это разрешения, и начальник лагеря предложил нам посмотреть упражнение солдата в действии холодным оружием и приказал дать сигнал. Мы вышли на крыльцо. Два трубача взошли на стену и положили на ее парапет свои длинные трубы, обратив их к полю, сыграли сигнал, состоявший только из двух протяжных, несколько дрожащих нот, и повторили его три раза. Солдаты зашевелились, как муравьи потревоженной кочки; они бежали со всех сторон из дверей и закоулков и собирались на главном дворе; каждый держал в руке длинную гибкую пику, украшенную маленьким флагом какого-нибудь яркого цвета, или ружье; другие ружья бо́льших размеров несли на плечах два человека каждое. — Почти в одно мгновение весь двор был наполнен людьми, и над ними возвышался целый лес пик с флагами, среди которых развевались три огромных шелковых знамени, каждое из семи полос самых ярких цветов. Двор представлял весьма живописное зрелище.

Трубачи сыграли новый сигнал; и в войске произошло движение, построение изменилось и солдаты пошли из ворот лагеря в поле. Описав полукруг, солдаты вернулись и выстроились на дворе шпалерами по обеим его сторонам и полукругом перед нами. Смутные чувства и мысли шевелились во мне при виде этого чужого народа, теперь, здесь радушно принимающего нас, дружелюбно показывающего, как он мог бы нас уничтожить, и с которым, может быть, придется встретиться как с врагом, идти против этих самых алебард, ножей и ружей, так как никто не мог знать, как примут нас внутри Китая… Но вот забил барабан и зазвучал пронзительно медный таз [Его путешественники совершенно неверно называют гонгом или гоном, вероятно, приняв слово гэн, что значить стучать в таз ночью для указания часов, за название самого инструмента. Он называется по-китайски ло.]; по этому сигналу из рядов вышел один солдат с алебардой в руке, сделал перед нами реверанс, очень напомнивший мне наездников в цирках, когда они появляются перед публикой, и тотчас начал свои упражнения, представляя то наступательные, то оборонительные действия своим страшным оружием. Последнее представляло большой широкий нож, имеющий три зубца на одной и два на другой стороне и насаженный на длинное древко. Солдат бегал, прыгал, оборачивался назад, вертел и махал оружием, нападал, отступал, и все движения его были так легки и ловки, словно он играл им или как будто перед нами действительно был акробат. Звуки барабана и таза смолки; солдат опять сделал реверанс и возвратился на свое место. Вслед за ним на сцену явился другой — косой с безобразными торчащими вперед зубами. Он держал в каждой руке по длинному ножу. Снова начался частый барабанный бой и зазвучал медный таз; солдат начал упражнения, действуя разом обоими ножами, которыми он размахивал около себя, а сам в то же время выделывал всевозможные повороты и иногда подносил ножи так близко к своему туловищу или быстро обводил ими вокруг своей шеи, что на него страшно было смотреть; я не раз подумал, что он решился зарезаться перед нами или сделает это нечаянно; но он оставался цел и невредим, и мои мысли принимали другое направление: ну не желал бы я повстречаться один на один с этим или ему подобным оператором, не имея в руках хорошего револьвера. За этим являлись новые солдаты по два человека вместе; один наступал, держа в руках пику, другой только оборонялся при помощи двух длинных палок, связанных на концах третьей, короткой. Всего нам показали до десяти различных упражнений, и все солдаты были ловки. Видно, что они немало времени тратят на подобные упражнения, и мне стало искренно жаль их, бедных. Ну к чему все это в наше время, когда существуют такие адские изобретения, как дальнобойные орудия, митральезы и скорострельные оружья. На что пригодно это знание, особенно при неумении стрелять, а стрелять их, надо думать, не учат. Да и кто будет учить, когда военачальники сами этому не обучены. На казаках, приехавших с нами, были заряженные бердановские штуцера, и начальник лагеря, как видно, большой охотник до оружия, выразил желание посмотреть их; ему показали устройство, дальность полета пули и ее действие; он пришел в восторг, причем, кажется, понял, что против десятка таких ружей с хорошим запасом патронов бесполезны всякие ухищрения с страшными ножами, алебардами и длинными пиками. Но как я был удивлен тем, что он — военный чиновник, и, по-видимому, любитель оружия — ружья в руки взять не умел; о способе наведения его в цель он как будто и не слыхивал никогда.

Все вошли в комнату, а я отправился осмотреть казармы, кухни и другие подробности лагеря. Все постройки в нем сделаны из сырца, с окнами, заклеенными бумагой, следовательно, холодные, имеющие только лежанки, отапливаемые в зимнее время. В каждом отделении барака помещается по шести человек; жилища содержатся довольно чисто, и так как они постоянно открыты, то воздух в них совершенно свежий.

Наконец мы простились с начальником, и на обратном пути из лагеря домой заехали осмотреть летний дворец Хутукты. Он стоит совсем отдельно, недалеко от реки Улясутая, обнесен каменной оградой, имеющей восемь ворот, с навесами над ними в китайском стиле.

На дворе растут несколько тополей; под тенью их устроена купальня земного бога — Хутукты, состоящая из деревянного чана, врытого в землю. Он был пуст.

Вошли во дворец, представляющий небольшой дом в три этажа. Все комнаты большею частью — маленькие клетки, и совершенно пустые, как бывает в доме, из которого люди выехали совсем; — остались только нарядные стены, разрисованные мелкой кропотливой работой, с изображениями всевозможных богов и сцен из их жизни, иногда самого нескромного содержания, но провожавший нас лама к ним-то по преимуществу и прикладывался лбом. Нигде во всем дворце ни одного стула, ни скамьи, ни столика.

— Да как же Хутукта живет здесь, ведь должен же он сидеть на чем-нибудь, есть, пить, спать? — спросил я.

Лама ответил, что он, когда переезжает сюда, живет не здесь, а на дворе, в юрте, которую тогда выставляют там, а во дворец он ходит только молиться.

«Ну, скромно здесь живут земные боги!» — подумал я. Впрочем, тут все покрыто завесой таинственности, и никогда не узнать иностранцу-туристу, что совершается внутри этих стен; про то знают только ламы, которые глубоко хранят тайну, потому что, может быть, от нее зависит все их благосостояние, ибо известно, что чем в большем неведении находится масса, тем лучше живется этим паразитам.

И здесь, в этом так называемом летнем дворце, похожем скорее на могильный склеп, отвсюду веет запустением и смертью, и при беглом обзоре он представляет мало занимательного.

Мы поехали домой. Небо быстро нахмурилось; горы затянуло полосами дождя, который подвигался к нам и уже начал накрапывать. Мы пустили лошадей в карьер и, не разбирая дороги, прискакали домой, как тотчас разразилась сильнейшая гроза с проливным дождем, который шел во весь остальной день и всю ночь.

На следующий день мы обменялись визитами с китайским амбанем, или губернатором, — маленьким толстым генералом, с хитрым и несколько насмешливым лицом. У него в доме я увидал первых китайских дам, так как в Май-май-чэн по закону китайцы не имеют права привозить своих жен. Их было две, старуха и молоденькая; они гуляли в саду и, по-видимому, вовсе не смутились, увидав нас, и не подумали бежать или прятаться, как я ожидал. Они даже вышли в сад, очевидно, для того, чтоб посмотреть на приезжих иностранцев. Это были, вероятно, жена и дочь амбаня, а может быть, старая и молодая жены. Старая была толста и некрасива, а молодая очень набелена, но с довольно приятным лицом, с задумчивыми глазами, не очень узкими и не особенно искривленными. О бессодержательном визите и рассказывать не стоит.

Время шло быстро, a дела делалось в Урге мало; — не многое и наблюдать доводилось, по незнанию языка. Мне хотелось посмотреть на ночную жизнь города, и я предложил Матусовскому и переводчику предпринять со мной прогулку в город сегодня ночью. Они согласились, и мы отправились втроем в тележке, или, как там называют по-сибирски, в сидейке.

Нас в консульстве предупредили, чтоб мы были осторожнее, что караульные, объезжающие город ночью, иногда забирают всех, кто ходит или ездит после известного часа, а иногда даже стреляют по таким охотникам до ночных прогулок, но так как нас серьезно не удерживали и не очень отговаривали, то я принял сказанные слова за шутку, и мы отправились. Было полнолуние, а ночь стояла, как день, ясная. Едем степью, отделяющею дом консульства от города; кругом мертвая тишина и ни одного живого существа. Вдруг точно из земли вырос всадник, подскакал к нам сбоку и что-то отрывисто заговорил на непонятном для меня языке. Переводчик понял и ответил. Всадник был китайский караульный солдат, спрашивал кто мы и куда едем, и, посмотрев несколько времени нам вслед, что-то проворчал и отправился своей дорогой, потом еще раз остановился и еще как будто подозрительно посмотрел на нас, но больше не показывался. Мы въехали в город; — нигде ни души; вот мы в средине его, переезжаем площадь — та же мертвая тишина и нигде никаких признаков жизни, кроме двух собак, тихо перебежавших улицу. Какая разница с большими европейскими городами!

— Ну что ж, нечего смотреть, поедем домой, — сказал я, когда мы были недалеко от китайского лагеря; но только что я выговорил эти слова… бац! раздается выстрел… Мы оглянулись — никого нигде не видать, через секунду бац! — другой.

«Неужели это по нас стреляют, — подумали мы. — Ведь, пожалуй, и попадут». Впрочем, после двух выстрелов мы не слыхали свиста ни одной пули, и близко ни одна не пролегла.

— Окликните, Иннокентий Степанович, — обратился я к переводчику, — спросите, что надо. А окликать было некого, потому что нигде никого не видно.

Он крикнул по-монгольски: «Кто и зачем стреляет?» Но ниоткуда ответа не последовало; мы ждали еще выстрелов, но они больше не повторились. В недоумении, кто и зачем стрелял и в нас или не в нас, вернулись мы домой и только на другой день узнали, что в Урге стреляют для острастки холостыми зарядами караульные на русских дворах, где находятся склады чая и других товаров.

Дни проходили; я делал прогулки в город, бродил по его улицам, заходил к своим землякам, которые живут здесь уже по нескольку лет, занимаясь торговлей чаем, мукой и зерном разного рода, а также мехами и разными мелкими предметами по части домашней утвари или украшений, входящих в несложный потребности монголов. Я познакомился с одним русским купцом, урожденцем города Бийска. Он прожил девять лет в монгольском городе Улясутае, откуда приехал сюда по какому-то делу. С ним была его жена, женщина лет тридцати, высокая и здоровая, как большая часть сибирячек. Она простая женщина; скромна, даже несколько застенчива; лицо совершенно обыкновенное; манеры ее угловаты; но поставьте ее рядом с монголкой… И какая будет разница во всем: в росте, цвете кожи, чертах и выражении лица и кажущемся здоровье! Эта простая женщина показалась бы царицей между монголками. В одном разве уступит она им — в посадке на коне и уменье ездить верхом; но и она приехала теперь в Ургу из Бийска верхом на мужском седле, и каждый год ездит из Улясутая в Бийск также верхом, а расстояние между этими городами более тысячи верст. Я расспрашивал ее мужа про его торговлю и как ему живется в Монголии.

— Ничего, дела идут порядочно, — отвечал он, — процентов 50, 60 и 75 получаем барыша; мы больше сурьими кожами торгуем; а жить плохо — своего дома строить не позволяют, нанимаем у китайца, ну а у них известно какие дома: крошечные, без полов, окна бумажные, печей нет; зимой холод и сырость ужасно донимают. Насилу выпросил позволение пол сделать да рамы вставить, а то не смей ничего переделывать, потому, говорит хозяин, мне за это достанется, — незаконный дом будет.

Действительно, в Китае при постройках домов строго соблюдаются предписанные законом правила. Но иностранцы в большинстве случаев не повинуются этим правилам. В Урге некоторые русские купцы имеют свои дома, но такие крошечные, что их едва заметишь между монгольскими мазанками, и то только по окнам со стеклами. Здесь, значит, завоевали у китайцев право вольничать подобным манером. Ведь чудаки китайцы! Живи, говорят, у нас, но непременно по-нашему, а по-своему не смей…

Гуляя по городу и его окрестностям, я все надеялся увидать труп человека, выброшенного на съедение собакам, что монголы всегда делают с своими покойниками. Известно, что они не хоронят мертвых, а обыкновенно выносят за город и просто-напросто кладут тело на землю; вскоре являются собаки, для этого и существующие здесь в большом количестве, и начинают пожирать его, и если они не съедят трупа в три дня, родственники покойного впадают в грусть, заключая из этого, что, значит, умерший чем-нибудь прогневал богов, и начинают молиться об отпущении ему грехов. Молитва бывает обыкновенно услышана, и собаки, отдохнув от предварительного и сытного обеда, кончают свое дело. Мне ни разу не удалось набрести на это любопытное, но, должно быть, неприятное зрелище; я находил часто только разные человеческие кости и целые черепа, валявшиеся не только в окрестностях города, но даже на самых его улицах, и никто не обращал на них ни малейшего внимания. Живущие здесь соотечественники рассказывали мне, что близ Урги живут стаи полуодичавших собак, питающихся исключительно человеческими трупами; они, говорят, очень злы и иногда нападают на живых людей и даже всадников. Они предостерегали меня, чтобы я один не заходил далеко; но, вероятно, подобные случаи весьма редки.

Не удалось мне также познакомиться с одним замечательным ламою, живущим в Урге и занимающимся медицинской практикой по правилам тибетской науки. Имя его Чоиндон, и мне много рассказывали про него в Кяхте и здесь, что он просто чудеса делает. Жаль, но полагаю, что, не видав ламу Чоиндона, я потерял не особенно много, так как все рассказы, самые убедительные для других, только вредили ламе, потому что он являлся в моих глазах самым обыкновенным знахарем. Особенно нехорошо на меня подействовало то, что он лечит чрезвычайно сложными смесями, даже из 70 разных трав; что берется за пророчества и иногда дает такие советы, над которыми можно только смеяться. Так, одной знакомой мне даме (в Кяхте) он советовал от мигрени следующее средство: лечь в постель и, приставив ноги к стене в вертикальном положении, — пролежать 6 или 8 часов и не бояться, если из ушей, рта и носа пойдет кровь. Мигрень ее он приписал простуде от поясницы до ног.

Пробыв в Урге вместо трех дней девять, мы уехали оттуда 24 июля, провожаемые нашими соотечественниками.



_____________________________________
Следующий отрывок: Встреча с хутухтой.
Tags: .Монголия, 1851-1875, Урга, военное дело, города/укрепления, дипломаты/посольства/миссии/консульства, жилище, история монголии, китайцы/хань, купцы/промышленники, кухни наших народов, медицина/санитария/здоровье, монголы восточные, пясецкий павел яковлевич, русские
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments