rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Category:

Город Хами. Часть 2 (Учено-торговая экспедиция в Китай 1874-1875 гг.)

П. Я. Пясецкий. Путешествие по Китаю в 1874—1875 гг. (через Сибирь, Монголию, Восточный, Средний и Северо-Западный Китай). Том II. — СПб., 1880.

НАЧАЛО


А. Э. Боярский. Хами. Минарет и руины мечети, разрушенной во время восстания. 1875


Самым же интересным для меня явился мусульманский город — своею оригинальностью или, собственно говоря, своим отличием от китайских городов, уж порядочно наскучивших мне своим однообразием. Здесь же все иное — и дома, и храмы, и кладбища, и люди с их типом и костюмами; поэтому я почти каждый день из проведенной в Хами недели ездил в таранчинский город и, бродя по его теперь почти пустым улицам, среди наводящих грусть развалин, немало сожалел о том, что мне не довелось увидать его в цветущую пору, когда жители его были богаты и жили в довольстве — жили, по словам одного здешнего старика, «все как короли».

Хотя обстановку этой якобы королевской жизни следует понимать очень и очень относительно, тем не менее г. Хами должен был представлять во время оно весьма поэтические и оживленные картины, судя по немногим остаткам его недавнего прошлого. Это был сплошной тенистый сад, и под густою листвою его плакучих ив, тополей, шелковичных и других прекрасных деревьев, как под зеленым шатром, скрывались его маленькие уютные домики, в которых протекала покойная, патриархальная жизнь. Теперь же путешественник найдет здесь только обломки стен, груды мусора, да кой-где более или менее уцелевшие остатки домиков, между которыми изредка попадаются поправленные и теперь обитаемые хижинки, да сохранилось много деревьев. Резче всего здесь бросается в глаза одна черта, отличающая этот город от китайских, в которых почти что ни дом, то лавка: здесь я не видал их ни одной существующей теперь и никаких остатков бывших прежде; как будто здесь вовсе не торговали.

Жители его — мусульмане, называющие себя хамыл-лук или таранчи; язык их наши казаки, говорившие по-киргизски, понимали хорошо и могли довольно свободно объясняться с ними. Степанов же, когда я его спрашивал насчет их языка, высказал свое мнение в такой несколько забавной форме, но, как видно было, совершенно серьезно. «Это все равно один и тот же язык, что кыргызский; только с ними, значит, надо говорить с вывертом, с модой то есть», — пояснил он. Но для меня смысл этого объяснения и до сих пор темен.

Жителей в Хами теперь очень немного; но мне совершенно непонятно, как могли уцелеть и эти, почему их не перебьют теперь.

Они разорены, и многие до нищеты; но странно: бедность и нужда тут как-то не бросаются в глаза, и здесь вовсе не слышно стонов людей, изнемогающих от тяжелой работы, как в китайских городах… Видел я здесь величавых стариков, сидящих на корточках на улице в компании у чьих-нибудь ворот и ведущих беседу; видел многих женщин — красавиц в сравнении с китаянками; они открыто ходили по улицам и при встрече со мной почти не проявляли дикости; видел хорошеньких, часто совсем голых, детей, которые бегали или играли между развалинами. Тип людей большею частью красивый; одежды представляют халаты или длинные широкие рубашки, часто ярких цветов; на головах у всех, мужчин и женщин, носятся особые тюрбаны, напоминающие отчасти короны или митры. Эти тюрбаны отделаны большею частью изящно, а иногда роскошно, например, расшиты серебром и золотом. Они делаются пустыми и соответственно узору имеют много отверстий, что придает им большую легкость, и на вид они кажутся как бы выдутыми из чего-то.

Вообще, наружность хамийцев очень грациозна. Пройдут два-три человека, остановится женщина в своем длинном и широком платье и тюрбане, из-под которого рассыпаются по плечам и спине густые и длинные волосы, и кажется, что видишь перед собою воскресшие сцены из библейской эпохи…

Дома — построенные большею частью по одному фасону из необожженного кирпича, одного цвета с желтоватой почвой, — вероятно, и прежде не представляли ничего особенно изящного или грандиозного; зато тут можно почти на каждом шагу встретить прелестные уютные уголки, которые так и просятся на картину. Все симпатично, уютно, но все необыкновенно скромно. И даже самый дворец хамийских князей, или «бегов», находящийся в Хами, представлял бы далеко не роскошное жилище, если бы не занимал такого исключительного положения.

Он построен на огромной искусственной насыпи, находящейся у северной стены, у единственных городских ворот, так что даже фундамент здания значительно возвышается над всеми остальными домами. Въехав в город, вы сначала увидите перед собою бедную улицу; она скоро загибается и исчезает в глубине, а сейчас за воротами, влево от нее, отходит под прямым углом широкая прямая дорога, ограниченная с левой стороны стеною, а с правой рядом высоких густых деревьев. В недалеком расстоянии эта дорога — аллея или улица, как угодно — упирается в стену с воротами, ведущими в княжеский дворец.

Пройдя в них, вы вступите на довольно большой широкий двор, отделанный отчасти в китайском стиле и обсаженный деревьями; он вымощен булыжником, а посредине его проходит дорожка из каменных плит, ведущая к другим воротам. Тут сходят с лошадей и дальше идут пешком; поднимаются на четыре ступени и вступают во второй двор, с которого видна выходящая сюда часть дворца, его поврежденные стены, снесенная крыша и груды кирпичей, убранных к одной стороне. Тотчас налево от упомянутого входа находится опять стена с небольшою дверью, и от нее поднимается каменная, широкая и длинная лестница, теперь с жалкими деревянными перилами, ведущая наверх в княжеский дворец; а направо от нее идет через двор, также вымощенная плитами, дорожка к калитке в сад.




Хами. Дворец бега (с рисунка П. Я. Пясецкого)


Поднимемтесь сначала по лестнице и войдем во дворец. Он разорен, но не разрушен окончательно; только крыши не существует совсем, а стены уцелели; внутри также многое разломано, но некоторые комнаты сохранились, и так как они очень похожи друг на друга, то по ним можно составить себе понятие и обо всех остальных, которых, говорят, тут насчитывается до шестидесяти. Но большой комнаты в нашем смысле нет ни одной, хотя зала и существует. Дворец теперь отделывается вновь, и некоторые комнаты уже готовы, между прочим и зала.

Когда я вошел в последнюю, один китаец расписывал в ней красками карниз у потолка. Я спросил его, не желает ли он, чтобы я нарисовал что-нибудь на стене? Он и некоторые из стариков хамийцев, пришедших сюда из любопытства вслед за мною, были даже очень обрадованы этим предложением и тотчас с почтением подали мне кисть и краски; но, к сожалению, эти орудия живописи были чрезвычайно плохи и скудны, т. е. не довольно разнообразны, так что ничего порядочного нельзя было сделать, а мне хотелось оставить по себе память в Хами. В несколько минут я нарисовал над входной дверью корзину с цветами, и, несмотря на поневоле плохое исполнение, все присутствовавшие были очень довольны.

— Мы будем это беречь, — сказал один старик по-китайски, обращаясь ко мне, — и расскажем князю, кто это нарисовал и как скоро.

Я ответил, что очень рад оставить князю память по себе, и выразил сожаление, что по случаю его болезни не могу теперь с ним познакомиться.

Этот князь жил в то время в новом городе Хами, в особом помещении, отведенном ему китайскими властями, и, как мне казалось, находился просто под караулом. Мне очень интересно было с ним познакомиться, и я приезжал к нему с индийцем Хуа-Ли, который его знает; но нам сказали, что он болен: может быть, это была и правда, а может быть, китайцы только из каких-нибудь политических соображений помешали нашему свиданию…

Но возвратимся к дворцу. Его упомянутая зала ничем не заслуживает этого названия, потому что она представляет маленькую комнату только в три, тоже маленьких, окна, стрельчатых и со стеклами, а не бумагой. Стены ее выбелены мелом; потолок расписан грубым рисунком; пол состоит из квадратных кирпичных плит; в обеих боковых стенах выделаны по три углубления наподобие фальшивых окон, но более глубоких и служащих открытыми шкафами, в которых вделаны полки. Мебели никакой не было.

Итак, вот скромный вид княжеской залы… Но зато какой величественный вид открывается из ее окон, и особенно с ее просторной террасы — на окрестность, над которою последняя как бы висела в воздухе, на огромной высоте. Так кажется потому, что когда стоишь на террасе, то вовсе не видишь поддерживающей ее вертикальной стены, составляющей одну из сторон упомянутой насыпи, а глазам представляется, как с аэростата, — внизу расстилающийся весь город, окутанный зеленью, сады и отдельные домики, во множестве рассеянные по оазису, а прямо перед зрителем вдали поднимается к небесам длинный ряд снежных вершин Тянь-Шаньского хребта.

И хорошо, должно быть, жилось тут посреди ковров, мягких диванов, обтянутых шелками, и обвитых зеленью террас и других принадлежностей восточного комфорта. Но теперь тут все мертво, молчаливо и пусто; и неизвестно куда рассеялись люди, которые жили тут. И как хотелось бы узнать подробности прошлой жизни, познакомиться с историей недавних совершившихся здесь событий…

Я прошел дальше, в другие комнаты, находящиеся в состоянии разрушения, закопченные еще не смывшимся дымом пожара и засоренные мусором; заглянул и на женскую половину…

Комнаты все более или менее похожи на описанную залу; они только еще меньше ее; на стенах некоторых уцелел пестрый орнамент, каким они были расписаны; в иных устроены камины, похожие на наши…

Других подробностей я не успел рассмотреть. Упомяну еще о маленьких двориках, находящихся между некоторыми комнатами и сверху открытых; они производят несколько странное впечатление, потому что кажется, что дворец представляет одно цельное здание, и тем, что они находятся на такой большой высоте.

Потом меня провели на другую террасу, в полу которой я заметил четырехугольное отверстие, ведущее в какое-то темное пространство, и спросил о его назначении.

— Здесь, — сказал мне Хуа-Ли, — была кладовая, в которой хранилось серебро князей; она, говорят, была наполнена им доверху, но во время войны, когда китайцы взяли город, все серебро было разграблено.

Не ново, подумал я, и никому не чуждо!..

Осмотрев дворец, я попросил провести меня в принадлежащий к нему сад. Он занимает довольно большое пространство, но не имеет никаких претензий, без которых немыслим сад в китайском вкусе. Тут растут по преимуществу фруктовые деревья: яблони, ююбы, ореховые деревья, достигающие огромных размеров, абрикосы, груши, а также виноград. Из других деревьев, украшающих сад и дающих прохладную тень, тут растут серебристые и пирамидальные тополи, айланты, вязы, джигда, шелковичные деревья и ивы, по преимуществу плакучие.

Это место, как видно, было пощажено неприятелем: ветхие беседки уцелели, обрубленных и обгоревших деревьев не было видно ни одного… Вообще, я замечал на всем пути, что сады мало подвергались истреблению, щадились также кладбища.

Так, например, здешнее мусульманское кладбище осталось почти нетронутым.




А. Э. Боярский. Хами. Мечеть. 1875


Менее других зданий пострадали и здешние храмы, называемые «гумбар» или «мэст-цит». Это последнее название, кажется, относится собственно к минаретам; последние же представляют высокие здания в виде как бы сдавленных четырехугольных башен, так что две противоположные стороны их значительно шире двух других, и на верхнем краю имеют вырезку, образующую по краям два зубца, настолько больших, что на них выделаны ступени для восхождения туда муллы. Эти башни сделаны также из необожженного кирпича желтовато-глинистого цвета, ничем не окрашены, не выбелены, и некоторые не имеют никакой крыши. Внутри их проходит только лестница, ведущая наверх.

Храмы (гумбар) обыкновенно имеют обнесенный оградой двор или несколько; они вымощены каменными плитами и окружены крытыми галереями, подпертыми деревянными резными колоннами различного рисунка. Внутренность их более или менее поместительна и также наполнена правильно расположенными резными колоннами, раскрашенными яркими красками, а стены по карнизам исписаны стихами из Корана.

Одною из особенностей здешних храмов являются многочисленные собрания рогов различных животных (по преимуществу антилоп, оленей, изюбрей, аргали и других), которые или просто свалены грудами в разных местах, или развешиваются по решеткам, а также торчат с крыш или просто валяются по земле в маленьких тенистых садиках, находящихся при храмах. Эти рога имеют, по-видимому, какое-то религиозное значение, но какое именно — я не мог узнать; да, по-видимому, и сами духовные особы этого не знают. Я могу прибавить только, что им не оказывается никакого особенного почтения и ими не дорожат как святыней; мне, например, позволили брать и уносить сколько и какие угодно.




Хами. Мусульманский храм (с рисунка П. Я. Пясецкого)


На второй же день по приезде я свел здесь знакомство при посредстве Хуа-Ли с главным муллою, человеком довольно развитым и по-своему, должно быть, образованным, — гостеприимным хозяином и приятным собеседником; к сожалению только, беседа с ним была затруднительна, так как ее приходилось вести или самому, на китайском языке, или при помощи Хуа-Ли, который так же плохо понимал неизуродованный английский язык, как я — «биджен».

Приятель мой, Юзуп-ахун [Слово «ахун», как видно, употребляется вообще для выражения почтения, как у нас «господин», но ставится после имени. Так, Юзуп-ахун называл меня не иначе как Пабел-Якоб-ахун.], — так звали муллу — был старик лет около семидесяти, роста выше среднего, седой, с правильными и чрезвычайно приятными чертами лица. Его манеры были изящны, обращение в высшей степени учтивое, даже, можно сказать, обворожительное.




А. Э. Боярский. Хами. Портрет городского ахуна. 1875


Я был у него почти всякий раз, когда приходил в мусульманский город, и во время наших бесед, при которых всегда присутствовало несколько человек, большею частью пожилых людей, он расспрашивал меня про Россию, про наших купцов и приготовляемые у нас изделия, выражал общее желание, чтоб русские приезжали в Хами с товарами, как то: материями (по преимуществу сукном и ситцами), выделанными кожами (особенно сафьяном), позументами, стальными изделиями, посудой и разными украшениями. А от себя прибавлю, что его, как и всех других, чрезвычайно заинтересовали некоторые вещи из гуттаперчи, например, мягкая дорожная бутылка, подушка и т. п.; и он пришел чуть не в ребяческий восторг, когда я подарил ему две названные вещи. Они, вероятно, также найдут себе хороший сбыт.

Пробовал Юзуп-ахун заводить и отвлеченные беседы религиозного характера; но о них много сказать нечего. Он говорил о единстве Бога во вселенной и спросил, так ли мы думаем, и, когда услыхал от меня о Боге Отце и Его Сыне, очень откровенно рассмеялся и что-то сказал по-своему находившимся в комнате гостям, его единоверцам. Спрашивал про нашего Царя, имя которого он знал, про наш «самый большой» город, о том, долго ли я учился, какие у нас есть школы, какой суд и т. п.

Во время этих бесед он угощал меня фруктами и чаем, надушенным цветами жасмина (они пьют чай с сахаром и с молоком), а один раз даже заставил меня остаться у него отобедать, сказав, что я его очень обижу, если откажусь.

Обедали мы в той же маленькой приемной его небольшого домика, состоящего из трех комнат, двора и садика, также миниатюрных, но уютных и симпатичных. Вся меблировка приемной состоит из низенького кана, покрытого ковриком, и стоящего на нем подвижного низенького же столика; и этот кан со столиком считается самым почетным местом, где и заседали мы с хозяином; а посетители из местных жителей усаживались возле дверей, на низеньких скамеечках или, за недостатком их, просто на корточках.

Обед подавала жена Юзуп-ахуна, Эйша, если не очень старая, но и не красивая женщина; здесь же присутствовала бледнолицая и болезненная невестка его Сан-Э и ее дочь, хорошенькая девочка лет семи, которая сначала рассматривала меня очень серьезно, потом стала посмеиваться и заигрывать, и наконец решилась подойти и потрогать мое платье, сапоги, наконец даже бороду, лицо и волосы. Обе взрослые женщины нимало не дичились, совершенно свободно оставались в комнате при посторонних, с лицами, как у всех хамийских женщин, ничем не покрытыми, что в мусульманском мире составляет явление исключительное. Они совершенно свободно и разговаривают с мужчинами; но мне не удалось ни с одной побеседовать лично, так как они по-китайски вовсе не говорили.

Я выразил желание сделать их портреты, и они охотно согласились, как и сам Юзуп-ахун. Дамы расчесали свои великолепные волосы, которые в Хами носят распущенными, оделись в нарядные шелковые платья, расшитые сафьянные сапожки и щегольские тюрбаны с черными кистями на боку.




А. Э. Боярский. Хами. Портрет жены ахуна. 1875


На одной был зеленый шелковый халат, подбитый пунцовым фуляром и расшитый на груди белым и розовым шелками; на другой также зеленое платье и красная кофточка, похожая на китайскую, только без рукавов. Дамы имели в ушах серьги, и у одной было надето на большом пальце левой руки колечко из крупного бисера. А Юзуп-ахун надевал для портрета голубой атласный халат; на голове же, по обыкновению, имел белую чалму. Странным показалось мне, зачем он, как и некоторые другие, носит даже в комнате по сапогам калоши, когда на дворе и тепло и сухо. (Обувь эта кожаная, но не черная, а красноватого цвета.)

Окончив работу, я благодарил за позирование, а Юзуп-ахун выражал благодарность за оказанную им честь и маленькие подарки, которые я сделал ему и его дамам. Эту благодарность, точно так, как приветствия и прощания, он сопровождал складываньем ладонями рук с выпрямленными пальцами и прижиманием их к своей груди.

Жители Хами, когда я останавливался на улице, также собирались около меня; но все держали себя пристойно и вообще произвели на меня впечатление людей кротких, услужливых, хотя и несколько неприятных своею бесцеремонностью, с нашей точки зрения… Не знаю, какими они оказались бы, если бы их было так много, как до разорения города; с небольшим же количеством людей, я убежден, всегда поладить можно.

Чтобы окончить наш беглый очерк мусульманского города Хами, упомяну еще о его кладбище. Оно почти примыкает к городу и представляет довольно большую площадь, занятую отдельными могилами или склепами, имеющими вид куполообразных зданий.




А. Э. Боярский. Хами. Мусульманское кладбище. 1875


Рядом с общим кладбищем, но в особой ограде, стоит семейный склеп хамийских бегов. Он представляет довольно большое каменное здание с куполом, покрытым снаружи зелеными изразцами, какие одевают и его стены, с тою только разницею, что здесь они белые с голубым рисунком, а зеленые изразцы только окаймляют края их. Фасадом склеп обращен на запад, и эта сторона его представляет как бы огромный четырехугольный щит, из-за которого, если стать прямо перед ним, нельзя видеть никаких других частей здания. Бока этого щита закруглены вроде тонких и высоких башен, а в средине щита сделано большое углубление, представляющее половину шестигранной и заостренной призмы, и в средней его части внизу находится маленькая дверь, ведущая внутрь склепа. Внутренность его, также одетая изразцом, очень напоминала мне наши церкви своею формою, вышиною и куполом. В склепе стоят на полу несколько княжеских гробниц, расположенных в два ряда, совершенно простых на вид и просто оштукатуренных известью.

Схватив эти общие черты мусульманского Хами, я мог наконец исполнить просьбу генерала Чжана, который уже несколько раз повторял ее чрез ехавших с нами мандаринов, просьбу — показать ему собрание моих рисунков из нашего путешествия, а также сделать ему на память его портрет. Как в том, так и в другом отказывать было трудно. <…> Наконец, генерал был мне лично очень симпатичен как человек простой, учтивый и, как казалось, очень добродушный, что подтверждали и многие отзывы о нем.

Мы сначала рассматривали рисунки, которые доставили ему большое удовольствие, особенно виды знакомых мест; потом я приступил к сниманию с него портретов — одного для него, другого для себя.

У него уже были его портреты, фотографические, и я говорю ему, что ведь мой не будет так хорош; но на это Чжан отвечает совсем неожиданной фразой: «Фотографический портрет не редкость — их везде много, а этого (то есть рисованных) везде мало…»

А мы еще думали удивить его именно фотографией!




Главный военный начальник Хамийского округа (с рисунка П. Я. Пясецкого)


Наконец портрет был окончен, показан и пересмотрен всеми его приближенными, всеми найден «сян-дэ-хэнь» (очень похожим), и генерал отдал распоряжение вставить его в рамку под стекло.

Но рамы для картин вовсе не употребляются в Китае, а стекло составляет большую редкость; поэтому их и не могли найти, о чем и пришли доложить Чжану. Тогда он приказал принести зеркало, подходившее по величине к портрету, велел вынуть стекло, счистить с него амальгаму и вставить портрет, Приказание было тут же приведено в исполнение и портрет повешен рядом с двумя моими, которые я подарил ему. И в этот день у него перебывали все мандарины военного лагеря, приглашенные им или приходившие сами посмотреть на «нарисованного генерала Чжана»; а оттуда являлись ко мне с поклонами и покорнейшими просьбами сделать также и их портреты; но я, конечно, принужден был поневоле отказывать, так как совсем не имел для этого времени; да мы через день должны были и уехать отсюда. <…>



30 августа

<…> Перед отъездом мы зашли проститься к генералу Чжану, который ожидал нас и был с утра в параде.

Он расставался с нами, казалось, с искренним сожалением, еще раз благодарил за портрет, наговорил нам много весьма приятных речей, к сожалению, мало понятных, и прибавил, что эти слова выражают мнение не его одного, а всех едущих с нами мандаринов. И не выпуская наших рук из своих, Чжан проводил нас до последних ворот лагеря, на улицу: это в Китае самая большая честь, какую только может оказать человек такого высокого ранга, как он. И мы не без сожаления расстались с ним, как ни мало были знакомы. В его взглядах, словах и рукопожатиях было так много чистосердечной грусти, что, мне кажется, стыдно было бы предполагать в нем одну лесть или криводушие, облеченное в учтивые формы. Нет, он наверно был добрый, хороший человек — по натуре такой.

Индиец Хуа-Ли отправился провожать нас верхом. За нами тронулся конвой, состоявший из тридцати человек отлично одетых солдат, вооруженных скорострельными штуцерами системы Снайдера; а транспорт из двенадцати телег и восьми вьючных мулов ушел раньше.

Вскоре кончился Хамийский оазис, и мы снова очутились в точно такой же мертвой и каменистой пустыне, какая лежит по его южную сторону; но теперь перед нами ее замыкал хребет Тянь-Шань, как бы отражавшийся в обманчивых озерах, которые, казалось, стояли на равнине у самых гор, омывая их подошвы. Теперь мы знали, что только один день пути предстоит нам совершить по Гоби, чтоб проститься с нею, полагаю, на веки веков.

Едем, болтая между собою, и Матусовский все недоумевает, какие «наблюдения» остался Сосновский делать в Хами один. Но мне самому ничего не было известно, да скоро и внимание наше было привлечено более интересным предметом. Верстах в трех от города, на голой равнине стоял, выстроившись, большой отряд китайских солдат в парадной форме. Их длинные пики, украшенные пучками красной шерсти, каким-то гигантским ежом стояли над ними, а множество роскошных шелковых знамен самых ярких цветов волновались, развеваемые ветром. Мы приближаемся к ним, ничего особенного не ожидаем, как вдруг с ближайшего фланга загремели выстрелы и беглым огнем прокатились вдаль до последнего человека, стоявшего в первой шеренге, и потом вернулись назад по второй шеренге, окончившись последним выстрелом ближайшего к нам флангового.

Они дали нам несколько подъехать, и новый град салютных выстрелов точно так же прокатился вдоль обеих шеренг; потом в третий раз, в четвертый, пятый, и наконец шестой, когда мы подъехали совсем близко. Тогда несколько мандаринов, отделившись от рядов войска, выехали к нам навстречу, раскланялись со всею китайскою любезностью и поехали несколько позади нас, а мы вступили в аллею, образованную с каждой стороны двумя рядами солдат, державших поднятые пики и знамена.

Такой непривычный и ничем особенно не заслуженный почет, такие торжественные салюты, хотя и были очень приятны, но и смущали нас немало. Мы чувствовали себя обязанными чем-нибудь отблагодарить и офицеров, и солдат; но что же мы могли сделать — мы даже доброго слова признательности не могли толково передать. Я все-таки попросил Хуа-Ли выразить офицерам наши добрые желания китайской армии здоровья и побед над неприятелями…

Мы уехали дальше, еще оборачиваясь и раскланиваясь, а солдаты оставались на своих местах, и только когда мы отъехали примерно на версту, отправились обратно в Хами… Вот как торжественно проводил нас с товарищем любезный генерал Чжан.


_________________________________________________________________
Следующий отрывок: Возвращение в Россию. Зайсанский пост.
Tags: .Китайский Туркестан, 1851-1875, Хами/Хамиль/Кумул, города/укрепления, жилище, ислам, история китая, личности, матусовский зиновий лаврович, уйгуры/кашгарцы/таранчи, языкознание
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment