rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

Воспоминания о Киргизской степи (1/4)

Ф. Ц.   Воспоминания о Киргизской степи // Лучи: журнал для девиц, издаваемый Александрою Ишимовою. 1854, т. 9, № 1, 2.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4.




Исполняя желание ваше, добрый друг мой, пишу вам воспоминания поездки моей в 1851 году в Киргизскую степь на серные воды, которые нам, русским, еще мало известны, но которые более 200 лет уважаются кочующей ордой по своей целительности и называются Арасан, т. е. святой ключ.

Желал бы я владеть пером так, чтобы уметь передать вам все красоты этой степи, все впечатления мои там и те чувства благодарности к Творцу, которые возбуждаются в сердце человека посреди величия и безмолвия пустыни! Но напрасно желание мое: перо мое не пишет так, как бы я хотел!

Начну же рассказ мой просто, припоминая все случившееся со мною во время этого путешествия по дневнику, который я вел тогда. Служа в О*, я любил в свободное время развлекаться охотой, и благодаря этой забаве захворал однажды зимой сильным ревматизмом, который продержал меня шесть месяцев в постели. В мае я едва начинал двигаться и собирался уже для поправления здоровья ехать в родную Украйну, как один из докторов О*-ских посоветовал мне съездить прежде полечиться на серные воды, находящиеся на границах Средней и Большой орд, близ новой крепости нашей Капал, воздвигнутой за два года перед тем у подошвы Алатавских гор, на рубеже Большой орды, находящейся в подданстве России. Это место в соседстве китайских, ташкентских и кокандских владений, с которыми орда имела столкновения то торговые и миролюбивые, то неприязненные, известные под названием баранты, т. е. угона скота и грабежа. Как скоро заселилась новая крепость 300-ми казачьих семейств, орда стала спокойнее и перестала ссориться с соседями.

В первых числах июня я был в состоянии сесть в тарантас и пуститься в мое путешествие. От О* к Семипалатинску дорога идет равниной к югу и линией казачьих станиц вверх по Иртышу. Дорога ровная и гладкая, как шоссе, но утомительно однообразие ее: везде степь, местами покрытая редким лесом тонких берез, местами обнаженная; солончаковая почва ее чуть зеленеется молодой травой. Все мертво на необозримом пространстве; изредка завидите вы вдали табун казачьих лошадей, никем не пасомых, или одинокую юрту какого-нибудь джатака — киргизца-бедняка, а подле нее пасется десяток овец и коз — все его богатство. И грустно сделается на душе видеть такую бедную жизнь людей там, где могли бы зеленеть богатые посевы хлеба. Здесь же нигде не видно было нивы; плуг или соха не прорезывали засохшую земную кору; семена не обновляли растительности ее, и самые травы, иссыхая на корне, казалось, жили вяло, забытые людьми. И подъезжая к станице, вы не увидите скирд хлеба, которые так радуют взор, выказывая труд и довольство поселян. Здесь видны одни рубленные, вытянутые в линию домики с множеством во дворе мелких построек, крытых березовой корой. Впрочем, у некоторых казаков есть дома довольно большие — в пять и в шесть комнат, с раскрашенными внутри стенами масляной краской, всего чаще голубой, с вычурными изображениями ваз и цветов во всю стену. Потолки также расписаны букетами невиданных цветов, а полы окрашены как следует желтой краской. Мебель — довольно большие зеркала, привезенные с Ирбитской ярмарки; диваны, обитые ситцем; столы, расписанные так же пестро, как и потолки; огромная постель с ситцевыми занавесками и горами подушек; окованные сундуки, покрытые ташкентскими коврами, а в углу у дверей, как швейцар, стоит огромный самовар. За порядком в доме смотрит работница-киргизка, которой понятия о чистоте, конечно, не очень велики; за детьми казаков ходит нянька, также киргизка.

Живо помнится мне сцена, которую я видел, когда вошел для отдыха в один из домов казачьих. Хозяйка, высокая и здоровая женщина, в ситцевом платье, сидела, сложив руки и дожевывая что-то у стола, с которого только что сняли самовар и на котором еще валялись объедки шанек или ватрушек. Около печи возилась уродливая киргизка и перебранивалась с двумя хозяйскими мальчиками, которые то жалобно, то сердито обращались к няне-киргизке, и на киргизском же языке. На дворе у забора стоял уродливый верблюд; он протяжно кричал, как будто призывая своего хозяина, стоявшего на пороге дома в ожидании приказаний казака. На киргизе были широчайшие желтые чембары (шаравары) и чики (сапоги). Из-под плисовой куртки, заправленной в чембары, виден был пояс из широкого ремня с ножом и металлическими бляхами. Обнаженная толстая шея и грудь были чуть окаймлены бельем. Большая бритая голова прикрыта пестрой ташкентской тебетейкой; лицо полудикое, мускулистое, в морщинах; из-под черных редких бровей светятся лукавством узкие черные глаза; усы и борода также черные и редкие; поза его свободна: левой рукой он подбоченился, а в правой держал толстую нагайку и высокую остроконечную шапку, покрытую красным грубым сукном. Я спросил у казака:

— Кто это?

— Наш! — отвечал он.

И действительно, это был его работник. Он пасет стада, работает на дворе; жена его ходит за коровами, дочери — за детьми. Казачки же встают не ранее 9-го часа, пьют чай, едят, опять пьют чай, сидят на завалине, хотя бы то был и не праздник. От стара до мала все казаки говорят по-киргизски. Почти все они грамотны, но, кажется, не большие охотники до чтения; впрочем, стариков часто видишь за святцами. У здешних казаков заметно во многом сближение с Азией; но русский дух просыпается при первом толчке. Посмотрите вы на этих людей через месяц, как они поступят во фронт; вы их не узнаете: они подвижны, ловки, сметливы — словом, молодцы. Не верится, что это те самые люди, которые так еще недавно вели спокойную, беспечную, домашнюю жизнь, и непостижимо, куда денется лень их! Вообще, казаки стройны и красивы собой. Женщины их также довольно статны, но между ними мало красивых; они любят рядиться, хотя и не имеют отличительного своего наряда. Казачьи дети ходят в пестрых халатах, даже и девочки, — верно, оттого, что недорого достаются они им на линии в мене с киргизами.

Но пора мне в путь. Лихие лошади едва сдерживаются сильными казаками, которые, накинув шлейки на диких коней, висят на них, держа их под уздцы, за гривы и за уши. Лишь только вы сели, раздается крик «Пускай!» и тройка как бешеная несется по ровной дороге. Версты через четыре уходятся дикие скакуны, и ямщик отдохнет, отпустив возжи. Вообще, езда в Сибири чрезвычайно быстра: обыкновенно двадцать верст в час. Я ехал не торопясь до Семипалатинска (около 800 верст) с небольшим двое суток, останавливаясь на несколько часов на ночлегах; везде находил я вечно кипящий самовар с неизбежными шанешками и свежую стерлядь, налима или нельму для ухи. Не доезжая верст 150 до Семипалатинска, влево от дороги на горизонте показывается синяя полоса бора Шульбинского. Этот бор тянется от Оби к Иртышу и оживляет прибрежные холмы, которые начинают здесь показываться отдельными группами. Это первые предгория Алтайского кряжа, выбежавшие на степную равнину. Вот и семь холмов — Семь Палат, где, по преданию, были некогда постоянные зимние стойбища ханские. Говорят, что и теперь еще находят признаки давно исчезнувшей оседлости в руинах, сложенных из камня; но нельзя вполне верить, чтобы это были ханские жилища, а скорее развалины надгробных памятников, которые и ныне ставятся вроде маленьких крепостей с башенками и которые одни указывают в степи на прошлую жизнь кочующих поколений и служат как бы путевыми маяками в безграничном пространстве степи. Трудно здесь найти людей, сведущих о местных преданиях: вы встречаетесь только с полудикими киргизами, а их бии (родоначальники) говорят только о скоте да о баранте, т. е. грабеже, и при встрече с русским они только кланяются и смотрят с диким любопытством, желая узнать, кто он и зачем едет. В Семипалатинске торгуют: ташкентцы, бухарцы или выходцы из Коканда. Пришельцы эти оседлы не более 50 лет и также без малейшего образования; есть еще муллы с претензией на ученость, но их мозг так толсто окутан белой и зеленой холстинной чалмой, что из него ничего не выходит, кроме нелепо перепутанных толкований Корана, на который они бессовестно громоздят всю грязь житейских деяний и все свое невежество. Я подосадовал, что ничего не узнал о местных преданиях, но после, вникнув в образ жизни их, рассудил: откуда им знать прошлое, когда они живут лишь настоящим и равнодушно смотрят на будущее в своем фанатическом веровании? Так точно жили целые поколения их предков, которых могилы разбросаны на тысячи верст по всей степи и, давно безмолвствуя, вросли в землю. А нынешние кочевые улусы знают ли кочевья свои за 25 лет назад? Многие не знают и того! Степь — как море, а люди — как волны: разбрасываются и исчезают, беспрестанно сменяясь одни другими. Да и какое дело полудикому киргизу знать, где и как жили его предки, кто топтал своими стадами эти равнины, на которых сегодня разбил он свое стойбище? Он равнодушен к прошедшему, и не найти ему предков с их жизнию, которая, как и его собственная, кочевала там, где приволье и покой.

Вот и Семипалатинск, при впадении реки Семипалатинки в Иртыш, на низменном, песчаном грунте, окруженный бором и тополевыми рощами. Он имеет полуазиатскую наружность как по постройкам, так и по народонаселению, простирающемуся до 7000 жителей обоего пола. Кроме выходцев из Ташкента и Бухарии, здесь живут и торговцы татарские, и купцы и мещане русские. Город разделяется на несколько частей, не похожих одна на другую. Крепость давно уже упразднена, но о ней свидетельствует еще обвалившаяся насыпь из плитняка да ров, заросший травой, где свободно разгуливают козлы. В крепости — казармы, госпиталь и полковые здания. Тут же церковь старинной архитектуры. За валом крепости идут кварталами улицы. Домики самой скромной наружности: из окон их или у ворот выглядывают мещанские семьи. Далее татарская слобода — расположена близ лавок и базара; здесь всегда движение пестрой толпы. Татарчонки в изорванных бешметах и синих длинных рубашках; группы стариков с поджатыми ногами безмолвно сидят и любуются на борьбу мальчишек, поощряя их криком: «Батырь, якши батырь!» — «хорошо, удалец!» В отворенных лавках развешаны пестрые халаты, чембары, чики, ташкентская парча, канча, стоят тюки с урюком, и цибики черного чая; тут же и груды кирпичного чая. Купцы сидят на коврике и очень хладнокровно ведут степенный разговор, как будто дома, не обращая внимания на посетителей, пока те не повторят несколько раз своих требований. К дополнению картины азиатского базара, тут же видите вы несколько оборванных всадников на тощих лошаденках или два-три таких же молодцев на верблюде, который, озираясь и жуя жвачку, протяжно ревет и наводит тоску. Порой прокричит муэзин с высоты минарета мечети, призывая правоверных к молитве; но здесь этот крик раздается в пустыне: мечеть всегда бывает пуста. Правоверные идут по домам совершать вечернюю молитву.

Домики азиатцев составляют смесь архитектуры русской с азиатской: вычурные на столбиках галереи и балкончики с высокими крышами. У окна, всегда полузакрытого, видны любопытные черные глазки из-под белой чадры скрытой красавицы. Мужчины рослы и красивы, особенно ташкенцы: ходят они в пестрых бешметах и халатах, подпоясанные богатым поясом с серебряными и бирюзовыми украшениями. На голове белая чалма, красиво сложенная, резко выказывает смуглые, можно сказать, даже бронзовые лица. Поступь и позы их важны и спокойны; разговор и мимика — выразительны. Все здешние татары говорят ломаным русским языком, но не всегда обнаруживают это, а любят для большей важности, чтобы переводили их разговор, особенно перед высшими лицами, из хитрости, чтобы иметь время обдумать косвенный ответ. Вообще, эти люди хитры, любят деньги и так же подобострастны с высшими себя, как повелительны с низшими. Они называются торговыми гостьми, хотя давно уже имеют свои домы в городе, отлучаясь только два раза в год по торговым делам в китайские города Кульджу и Чугучак, а некоторые в Бухару, Ташкент и Коканд. Торговля их не обширна и не имеет правильного хода; весной и осенью они отправляют в эти страны русские товары: чугун, кожи, сафьян, сукно, выбойки, нанку, ситец, а вывозят чай черный и кирпичный, немного шелковых материй, кож, парчи, чучунчи, канчи, также бумажных, более на киргизскую руку; кроме того, хлопчатую бумагу и множество сухих фруктов: урюк, кишмиш, изюм, алибухара, миндаль и прочее. Сверх всего этого, они привозят разную мелочь китайского изделья, но только самых низких сортов: посуду, чашки, чашечки, зеркальца, вееры, искусственные цветы и огнива. Это хорошо расходится у них в степи вместе с кирпичным чаем между киргизами и казаками, тароватыми на новинку. Но и эта торговля азиатских выходцев очень выгодна для них, несмотря на унижение и стеснения, которые они переносят от народа и властей Поднебесной империи. При размене китайцы дают что хотят купцу-татарину, не дозволяя ни выбора, ни брака своих товаров, и при всем том фунт чая, за который мы платим от 1½ до 2 р. с., приходится в мене не дороже 50-ти копеек серебром.

Но опять в путь! Прощай, полуазиатский Семипалатинск с твоими мечетями и азиатским базаром! Вот двинулся паром под сильными ударами весел гребцов-татар. Через четверть часа мы уже вышли на другой берег Иртыша в татарскую слободку тесно столпившихся домиков и лавок; тут же раскинуты и закопченные дымом юрты. Я перенесся уже в чисто азиатскую сферу: толпы татар и киргиз, полунагие дети, тьма собак, стада овец и коз, несколько верблюдов, а далее — голая степь.

Еще раз окинув прощальным взором город, реку и пеструю толпу, я велел ехать. Зазвенел колокольчик, и я ринулся в беспредельную даль степи, покрытой тощею растительностию на солончаковой почве. Однообразно раздавался звук дара Валдая да топот лихой тройки и скок конвойных казаков — а впереди все тихо и мертво; нигде не видно и ворона, не слышно песни жаворонка. Вдали, вправо от дороги, синеют две сопки, отсталые от хребта Тарабогатая, а кругом — равнина. Через полтора часа быстрой езды увидел я у пригорка, близ тощего протока, одинокую белую избу, рисовавшуюся все ближе и ближе, — это пикет. Урядник прописал подорожную, лошадей переменили, конвой сменился, и еще промелькнули передо мной 30 верст степной равнины. Далее — то же… Какое-то грустное чувство одиночества запало в душу: мне казалось — я осужден без цели нестись по беспредельному пространству, не видеть более людей и никогда не обнять милых сердцу. Не с кем перемолвить слова; глаза проследят степную даль — и негде им остановиться: степь слилася с небом, и ни облачка на небе. Но вот опять темная точка; все более и более она приближается… Вот обрисовалась белой избой; послышался лай собак, зашевелились около пикета, и опять полусонный урядник распорядился моим путешествием. Уже стемнело; я хотел пить чай, но «Вода здесь солона, а через два пикета, у Аркетского, есть колодезь», — сказал урядник. Я спешил выбраться как бы из мертвой земли, и несся как птица лихими конями. Ночь была тиха и мрачна, когда я приехал на Аркетекий пикет. Вода скоро вскипела в чугунном чайнике, и чай показался мне чрезвычайно ароматным и вкусным. Я остался до утра отдохнуть. Мошки и насекомые разного рода выгнали меня из комнаты. Я завернулся в шинель и сладко уснул под песни комаров в тарантасе. Прохлада утра прогнала мой сон; комары снова начинали жужжать около уха, и свет одолел ночную темноту. Я выглянул из моего ковчега, и прекрасная окрестность приветствовала меня со всех сторон. Как на ладони, среди степной равнины я увидел в тумане фиолетовые горы с причудливыми отрогами, рисовавшими на лазури неба самые фантастические замки, — это Аркетские горы. Я поднял на ноги казаков, велел согреть чайник и готовить лошадей, а сам, умывшись у прозрачного ключа, пошел на возвышение, откуда вид на горы обширнее и восхитительнее. Этот вид живописных гор, никогда прежде не виданных мною, свежесть и тишина утра, восходящее солнце, золотившее прелестную окрестность, все это наполнило сердце неописанным восторгом. Я впивал воздух свежего утра, впивался взорами в прекрасную природу, и тут же прочел утреннюю молитву, которая среди тишины, окружавшей меня, казалось, вознеслась скорее, чем где-либо, к Тому, Кто пробудил ее Своим чудным творением. Не хотелось оторваться от величественного зрелища. Я измерял взором долину до чудных гор, думал ее пробежать в полчаса, чтобы оттуда проследить всю цепь волшебных замков, так пленительно высившихся один над другим и облитых золотом и пурпуром восходящего солнца.

— Лошади готовы, ваше благородие, — сказал подошедший ко мне урядник.

— Хорошо, братец. А далеко до этих гор?

— Верст шесть будет.

— Что, там хорошо?

— Нешто, ваше благородие. Есть трава, тополь, джигда, малинник, и всякий зверь водится.

— Какой же там зверь?

— Да всякий, ваше благородие: медведь, марал, архар, кабан, сайга, всякого довольно.

— Что ж, вы охотитесь? — спросил опять я.

— Нам некогда, ваше благородие, а киргизы бьют. Они теперь по щелям пасут скот, а в степи комар да мошка одолевают.

Я уже поворотился, чтобы идти к пикету, как увидел две движущиеся точки у подножия ближайшей скалы.

— Что это? — спросил я.

— Это киргизы на верблюдах.

— Куда же они едут?

— Гонят нам баранов на пикет.

— Я думаю, вы очень дешево покупаете у них?

Казак улыбнулся и сказал:

— Нынче, ваше благородие, киргиз знает деньги лучше нас и дешево ничего не даст. По полуторе рубля серебром дали за голову.

Между тем мы подошли к пикету. Я выпил стакан чаю, сидя на завалинке. Рассказчику-казаку я дал также стакан и пошел осмотреть пикет. Он представляет квадрат сажен в сорок, обнесенный рвом; казарма разделена на две половины воротами; в одной — помещение для проезжающих и для начальника, а в другой — кухня и комната коек на двадцать. Здесь же оружие и все пожитки казаков размещены в порядке. Окна с бойницами в строении служат оборонительной мерой, равно как и сараи, занимающие три стороны квадрата, обнесенного рвом сажени в полторы шириною. Укрепленные таким образом пикеты неприступны для полудиких киргиз. Были примеры, что двадцать казаков отстреливались в чистом поле от 600 неприятелей.

Я вышел садиться в тарантас, но лошади были еще не заложены.

— Что это значит? — спросил я урядника.

— Извольте садиться, ваше благородие, лошадей пристегнем; они смирны, да маленько непривыкши.

Я знал, что это значит, и сел; сел и человек мой, и ямщик. Мигом казаки стреножили и повалили коренную лошадь, задели за гужи, приподняли, завозжали и повисли у ней на ушах и гриве. С пристяжными то же самое: накинули шлейки, завозжали и держали, оборотя мордами к колесам. Ямщик, забрав возжи, сказал: «Готов — пускай!», и все — люди и лошади — ринулись. Сажен через 10 казаки бросили уздцы и уши сердитых коней, которые, отряхнувшись, понеслись во всю прыть. Стук экипажа, звон колокольчика и пыль — слились вместе в какой-то хаос, в котором я понесся.

Чрез несколько минут я оглянулся назад: пикета уже не видно; а горы Аркетские, позлащенные лучами солнца, все удалялись и синели, становясь ниже и ниже; я простился с ними, быстро несясь по гладкой степи. Опять однообразно разостлалась передо мной равнина, покрытая тополем и тощим кипцом; изредка завиделось в синеющей дали что-то похожее на движущуюся точку: то было или стадо быстрых сайг, несущихся к воде, или перекочевка киргиз.

Мне случилось встретить близ дороги перекочевку. Впереди несколько всадников, бедно одетых, почти полунагих, с длинными шестами гонят табун; кони от жара и мошек мотают на бегу головами и ржат. Далее тянется в два ряда строй навьюченных верблюдов; на вьюках сидят женщины под белыми покрывалами и дети их, которых крик и смех сливается с говором старших.

Киргизы-хозяева, в высоких шапках, едут на резвых иноходцах, называемых бегунцами; некоторые женщины помоложе также едут верхом по-мужски; слышны топот, говор и протяжный рев верблюдов. Собаки борзой породы сторожат своих хозяев, — а тут нагий мальчишка на корове верхом гонит стадо овец. Чтобы ближе посмотреть на эту полудикую картину, я остановился. Ко мне подъехал на буланом бегунце пожилой киргиз, выразительной наружности, в пестром халате и бархатных чембарах. Он снял высокую красного сукна с меховой опушкой шапку, и мы раскланялись. Ямщик-казак был моим переводчиком.

— Попроси кумысу, — сказал я.

— Кумыс бар? — спросил казак, т. е. «нет ли кумыса?»

Киргиз кивнул головой, скоро проговорил ответ, подскакал к верблюду, на котором между множеством вьюков сидела старуха с двумя девочками, и возвратился с большой чашей пенистого кумыса. Было жарко, я с удовольствием выпил залпом этот нектар степи, поблагодарил и предложил деньги; но киргизец очень обиделся моим предложением и сказал:

— Бог дает пищу для всех и велит жаждущих поить; у нас нет продажного гостеприимства, и, верно, молодой господин еще не жил в нашей степи.

Такая речь смешала меня немножко, но чтобы не сразу сдаться его красноречию, я велел сказать, что и наш закон велит кормить и поить странника и бедного, но я в состоянии заплатить за услугу, и конечно бы не предложил этой платы у него в гостях.

— Но ты путешественник, гость нашей степи, — сказал Араслан, — и для меня честь тебя угощать.

Тут же подъехало несколько всадников. Один из них, молодой красивый брюнет, держал на руке огромного беркута — большого серого орла.

Я любовался гордой птицей и просил снять с глаз его красный колпачок. Беркут, казалось, пронзил пространство одним острым взглядом, поворачивал голову и пищал, впуская огромные когти в толстый нарукавник из кожи и кошмы (войлока). Эти птицы, приученные к охоте, дорого ценятся киргизами; они на всем бегу ловят лисиц, хватая одной лапой за шею, а другою — у хвоста. Стиснув обе сильные лапы свои, они убивают лисицу. Беркуты бывают так сильны, что останавливают волков на бегу, впившись в шею одной лапой и цепляясь другой за землю. Поблагодарив Араслана за его угощение, я пожелал ему счастливой кочевки, и мы расстались, обменившись приветствиями.

Есть встречи в жизни мгновенные, но неизгладимые; так и эта степная сцена живо осталась у меня навсегда в памяти. Как жаль, что я не живописец: мне бы хотелось передать на бумаге или на полотне этот караван в степи, среди знойного безоблачного неба, эту пеструю и дикую, но гармонирующую с природой толпу, эти группы животных, эти выразительные позы и лица людей, промелькнувших у меня как в сновидении.

Приближаясь к Аягузу, виднеются отроги Тарабогатая; степь делается волнистою; кое-где она покрыта колючим кустарником джигуна среди полыни, кипца и какой-то жесткой травы темного и даже бурого цвета. Вдали, направо от дороги, видны насыпи и пирамиды, сложенные из камня, или глиняные постройки вроде небольших крепостей с башенками по углам, — это могилы знатных киргизов. С иными из них соединяются предания подвигов и несчастий целых родов. Вот большая четырехугольная могила, с затейливыми башенками; она называется Баянсулу-Казыкурпечь; о ней рассказывают печальное предание.

Прошло гораздо более ста лет, как жили и враждовали в этих местах два знаменитые рода ханов Купура и Тимура. Барантой они жестоко вредили один другому. Молодой Баянсулу в один счастливый набег с отцом своим Купуром взял в плен прекрасную Казыкурпечь, дочь врага их — Тимура, и, полюбив ее, дал ей свободу, за что отец едва не лишил его жизни. Но Баянсулу спасся бегством с верными ему слугами и решился искать счастия и милости у своего противника Тимур-хана, к которому отправил гонца с просьбой о мире и дружбе. Гордый и злой Тимур заключил дочь в яму, а вместо ответа прислал Баянсулу голову бедного слуги его. Долго скитался по степи несчастливец, отвергнутый соседом, которому так великодушно предавался. Страсть полудикого Баянсулу все более разгоралась, месть к неумолимому врагу кипела в груди его, и он в бессилии мучился, думая о бедной своей невесте. Несчастие еще более сблизило его с верными его слугами: они помогли ему набрать шайку удальцов — и с ними-то Баянсулу делил свое изгнание из родной семьи и опасности отчаянной баранты, которою они существовали. Заходящее солнце покрыло пурпуром долину и облило розовым светом вдали синеющие горы. Сидел задумчиво-грустно Баянсулу, как пред ним явился слепой старик в рубище, с полунагим мальчиком-проводником. Это был степной бандурист, переходивший от аула к аулу, где его принимали как гостя, посланного пророком. Он пел стихи Корана, подвиги богатырей, красоту девушек и вольную жизнь в степи безграничной.

Этот певец принес Баянсулу печальное известие о том, что прекрасная Курпеча заключена отцом в яму. Сюк — так звали певца — передал это известие в жалобной песни, которую пропел перед Баянсулою и тем еще более растерзал его страждущее сердце. Но в тоже время певец внушил ему и смелость напасть на аул жестокого отца и увезти оттуда Курпечу. Баянсулу с помощию товарищей своих исполнил это, но жестоко был наказан за свою дерзость: взбешенный отец погнался в погоню за беглецами, настиг их через два дня и, с яростию бросившись на Баянсулу, одним ударом шашки рассек ему голову и половину туловища. С воплем ужаса бросилась бедная Курпеча к погибшему другу, в одно мгновение выхватила из-за пояса его нож и одним ударом в сердце поразила себя, прежде чем отец ее успел сделать движение. Два прекрасные трупа лежали у ног Тимура. Не осмелившись прикоснуться к ним, он велел тут же зарыть свои жертвы, но друзья Баянсулу воздвигли здесь великолепную могилу и со всеми почестями праздновали память несчастной четы.

И долго, говорят, видали пастухи две белые огромные тени, выходившие из склепа, и слышали их жалобный плач в полночную пору. В средине склепа, до сих пор существующего, была глиняная группа Баянсулу и Казыкурпечь; но время охладило страшное предание, и дерзкая рука разбила статую. Я видел лишь обломки этого изображения, разбросанные в сыром склепе. Есть много легенд в орде на эту плачевную историю; они разукрашены и искажены степными певцами, пережив несколько поколений слушателей.

Но вот уже видна мечеть и серенькие строения Аягуза. Вдали речка блещет серебристой змейкой, извиваясь между топольником, окаймляющим извилистые берега ее. Вид этот чрезвычайно приятен для усталого глаза, проследившего огромное пространство пустыни, тощей растительностию и сожженной солнцем. Я надеюсь отдохнуть в Аягузе, стоящем в степи как отрадный оазис.



ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: .Акмолинская область, .Джунгарское ханство, .Киргизская степь, .Китайская Джунгария, .Семипалатинская область, .Семиреченская область, 1851-1875, Арасан/Арасанский/Теплоключенский, Аркат/Аркатский пикет, Копал/Капал, Омск, Семипалатинск/Семиполатинск/Семей, Сергиополь/Аягуз/Мамырсу, архитектурные памятники, ассимиляция, базар/ярмарка/меновой двор, баранта/аламан/разбой, города/укрепления, домашнее хозяйство, древности/археология, жилище, история казахстана, казахи, казачество, колонизация/колониальная политика, купцы/промышленники, лучи: журнал для девиц, народное творчество, под властью Белого царя, почтовая гоньба, природа/флора и фауна/охота, русские, сибирские бухарцы и ташкентцы, татары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments