rus_turk (rus_turk) wrote,
rus_turk
rus_turk

Categories:

Воспоминания о Киргизской степи (2/4)

Ф. Ц.   Воспоминания о Киргизской степи // Лучи: журнал для девиц, издаваемый Александрою Ишимовою. 1854, т. 9, № 1, 2.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4.




Приказ и вместе крепость Аягузская стоит на правом берегу горной речки Аягуза, служащей первой гранью Семиреченского края, называемого так от семи рек, падающих с хребта Джан, или Алатау. Аягуз после течения то бурного в горах, то спокойного среди песков, верстах в двухстах от своего истока — впадает в озеро Болхаш. В крепости стоит отряд пехоты, а в станице живут несколько сотен казаков под начальством отрядного начальника, который вместе и комендант крепости. Станица расположена правильными улицами вдоль берега; тут же раскинуты и юрты киргиз, живущих всегда близ казачьих станиц. Выше по реке, в версте расстояния, раскинулась татарская слободка, с опрятными домиками зажиточных торговцев, которые ездят в Чугучак и Кульджу для мены рогатого скота и овец своих на чай и прочие произведения, выгодно сбываемые в степи, а также в Семипалатинске и Петропавловске.

По приезде моем я отдохнул от дороги и потом пошел осмотреть местность Аягуза. День был жаркий; я пошел к реке, которая то быстро неслась и шумела, то чуть струилась и исчезала в песчаном ложе. Обрывистый берег ее красовался кустами шиповника и тополями; но это не тот стройный тополь, который поэты уподобляют стану воспеваемых ими дев; напротив, этот тополь можно уподобить разве ведьме горбатой и с всклокоченными волосами. Однако ж посреди безлюдной степи и опаленных горных покатостей и эта зелень рисуется отрадно для глаз, особенно при обрывистых крутизнах берега, о который сердито плещет и рассыпается пеной горная речка.

Меня надолго остановил вид горной реки, прежде никогда не виданной мною. Я любовался ее силой, и ее затишью, и капризами: она здесь быстра и с шумом ворочает огромные камни, а несколько шагов далее в сторону поверхность ее неподвижна как зеркало, и крошечные ребятишки, играя, перебегают ее.

Отошед с полверсты по берегу, я увидел казаков, которые ловили рыбу бреднем. Любо было смотреть, как эти сильные и ловкие люди погружались с отмели вдруг головой в кипящую пучину и появлялись вновь из воды в тех местах, где она была гораздо ниже колена и где плескались дети, наполняя окрестность звонким смехом. Со страхом смотрел я на детей; мне все казалось, что один неосторожный шаг шалуна — и волна унесет его навеки. Я обратился к казакам, сказав:

— Возьмите отсюда детей — их унесет!

— Никак нет, ваше благородие; они все плавают как рыбки, а тут и куры бродят. Пусть себе полощутся — вишь как печет!

И действительно, жар был нестерпим, хотя уже вечерело. Расспросив броду — и я пошел в воду. Никогда купанье не было мне так приятно: вода была холодна и быстрым напором как бы электризовала тело. Мне не хотелось оставить светлые и прохладные струи, и я понял тогда веселье и отраду детей, которые невдалеке от меня кувыркались и плескались. Но солнце, склоняясь к закату, облило огнем реку; потом начало смеркаться, и я поспешил одеться и с купленной у казаков маринкой отправиться на квартиру. Рыбка-маринка походит на окуня и очень вкусна. Перед тем как варить ее, надо отрезать у нее голову и как можно лучше вычистить: иначе она производит спазмы и неотвязчивую лихорадку. Я думал найти здесь форель, ну узнал, что она совсем не водится ни в одной из семи рек.

Усталость от дороги и купанье подарили меня самым сладким сном, однако наутро я поднялся с зарей и погрузился в кипучий Аягуз. Чай после купанья — чудная вещь; я наслаждался здесь этим удовольствием. Не хотелось мне оставить Аязуз: впереди опять степь и дичь; но запас жаркого и хлеба уложен, лошади поданы, и я пускаюсь в дорогу. Проехав верст пять, спустились мы каменным ущельем опять к берегу Аягуза и въехали в брод по ровному песчаному ложу. Вода не заливала осей тарантаса, но он покачивался и, казалось, вот-вот опрокинется от быстрого напора летящей массы воды. Меня удивило, что здесь на реке нет никакой птицы. Вероятно, она выводится или прячется в разливах, где затишь.

Без приключений, но тоскуя однообразием пустынной природы, я к вечеру прискакал на 4-й от Аягуза пикет Аргонаты. Он расположен в горном ущелии Аргонатинского кряжа, состоящего из гранитных скал и зеленоватой земли, осыпающейся к подошве гор у протока, окаймленного яркою травкой и цветами мальвы и дикого шиповника. Вид пикета веселый и приятный: среди тишины раздается свист перелетающих со скалы на скалу каменных рябчиков, птичек, похожих на куропатку; они серенькие с мохнатыми ножками, как у голубя. Я застрелил пару этих рябчиков и нашел, что они удивительно вкусны. По расспросам я узнал, что в 40 верстах от пикета находится огромное озеро Болхаш, куда впадают все семь рек с вершин Алатау, и река Или, выходящая из китайских пределов. Озеро это разлилось более чем на 500 верст в длину и от 80 до 130 в ширину. Оно бурно и неприступно по причине камышей, окаймляющих берега его на пространстве нескольких верст. В этих камышах всадник с пикой может скрываться как в лесу. Вода только при впадении рек годна к употреблению; остальная масса воды горько-соленая.

При закате солнца я с урядником поднялся верхом на крутую возвышенность гранитной горы и оттуда увидел блестящую поверхность озера; оно казалось мне миражом туманной дали в степной равнине; а окрестные горы, облитые румяной зарей, с их причудливыми формами, делали вид еще волшебнее и наполняли душу ощущениями невыразимыми. И здесь, как на Аркатских горах, я был очарован чудной природой. И здесь я забыл трудный путь и однообразие степи, вид которой так грустен для человека, не привыкшего к ней.

Спускаясь по отлогой каменистой дороге в песчаную долину, я приехал к ночи на реку Лепсу, которая глубже и шире Аягуза. Берега ее покрыты также тополями и поросли целым лесом камыша, где водятся фазаны, дикие кабаны и даже тигры. Я видел здесь раненного тигром казака, который сам рассказал мне о своей встрече и борьбе с страшным зверем.

Осенью прошлого года казаки заметили на песке следы огромного зверя, а потом не раз видели тигрицу с двумя детьми, рыскавшими близь на противуположном берегу Лепсы. Казаки собрались однажды на охоту за кабанами, отъехали не более двух верст, как один из них наехал в густом камыше на лежащего огромного тигра, который, вытянувшись в траве, сверкал глазами и махал хвостом, не спуская страшного взгляда с неожиданного гостя. Казак прицелился из ружья, но прежде нежели успел спустить курок, как тигр одним прыжком сшиб с ног оторопевшую лошадь и бросился на казака, который левую руку всунул в пасть зверя, а правою выхватил из-за пояса топор и взмахнул им над головой тигра; но зверь, изранив до локтя руку неустрашимого казака, уже скрылся в камыше. Это случилось в несколько мгновений, так что товарищи, прискакавшие на зов казака и видя его окровавленного, удивлялись, не слышав даже шороха от этой ужасной сцены.

С первым снегом киргизы охотятся здесь на фазанов, которые в это время очень жирны и тяжелы, не летают далее 50 шагов и прячутся растянувшись на песке; их бьют палками по нескольку десятков в час и продают по три руб. сер. за сотню. Этой дешевизне способствует, конечно, и недостаток сбыта. В О* мы получаем фазанов в гостинец от степных наших знакомых.

От реки Лепсы степь делается еще беднее растительностию; кое-где по солончаковой равнине торчит тощая полынь и колючие кусточки, которые, однако же, во время зимы питают огромные стада овец и верблюдов.

Вот еще шумит горная быстрая речка Баскан. Ее мутные волны несут с собою ил, и она представляет вид черной, быстро ползучей змеи. К тарантасу моему припрягли около 10 лошадей, казаки подхватили его арканами по бокам и с шумом и гиком мы ринулись в мутный брод. Вода захлестнула в тарантас; но казаки уже предупредили меня и на себе перенесли весь мой походный багаж, а я верхом переправился через брод на лихой лошадке, которая, фыркая, вынесла меня на другой берег.

Проехав несколько скучных станций, я приехал на реку Оксу, напомнившую мне видами берегов, и также стремлением чистой воды и быстрой через нее переправой на пароме, — реку Лепсу, на которой, как и здесь, так много удобств для будущего населения; но теперь и здесь, как и там, пустыня, отрадная только мечтам путешественника. Отсюда, как тучи, виднеются вершины хребта Джан, или Алатау. С приближением к нему открывается волшебная панорама, в которой постепенно возвышается гряда фиолетовых гигантов с снежными вершинами. Чего не передумаешь и чего не перечувствуешь, созерцая эту дивную картину! И каким ничтожным покажешься сам, видя громадные чудеса руки Божией; но вместе с тем, возносясь к Творцу этих чудес, сознаешь, что и ты звено всемирного создания, одаренное жизнию и понятием о всем созданном!

С каждым поворотом дороги меняются чудные виды гор. Как мне хотелось уловить их и оставить навсегда в памяти; но они, как очарованные, исчезали и снова являлись в картинных превращениях, пока сумрак ночи не скрыл все под одной темно-синей пеленой.

На другой день я спешил пуститься в дорогу поранее; оставалось только два пикета до Арасана — цели моей поездки. Мы делаемся тем нетерпеливее, чем ближе подвигаемся к концу нашего путешествия. Я мчался по долине, понижающейся к реке Карасу, которая живописно затопила подошву возвышенного кряжа гор; передо мною был и каменный подъем Кисикаус.

С Карасуйского пикета посылаются вперед к подъему Кисикаус, вместе с конвойными казаками, и заводские лошади, потому что гора очень высока и крута. Когда мы приехали к ущелью, то увидели много подвод с провиантом. Возы, запряженные в четыре и более лошадей, поднимались по одному в гору. Бедные лошади часто останавливались и в бессилии готовы были спустить повозку вниз; но возчики тотчас подкладывали камни под колеса, и они снова двигались и снова отдыхали. Я подумал, что мой тарантас не подымут и двадцать лошадей; но к тройке подпрягли еще две пары, конвойные казаки подцепили с боков арканы, и мой тарантас пополз в гору, как черный жук. Я ехал верхом позади, наблюдая, чтобы казаки не мучили бедных лошадей. Между тем я оглянулся назад, где как муравьи показались мне оставленные внизу обозы. На полугоре я увидел ключ в природном гранитном бассейне, откуда струилась как кристалл чистая, прохладная вода, и, выливаясь через верх, катилась вниз незаметной струйкой. Я слез с коня, наклонился к колодцу и с наслаждением пил чудную воду; мой конь также протянул морду, я дал ему напиться, но едва мог оторвать его от воды и пустился вскачь в гору. Мой тарантас был уже на вершине Кисикауса; казаки отпрягали лишних лошадей. Я велел затормазить экипаж, а сам поехал к обрыву скалистого утеса; оттуда я увидел картину дикую, печальную, но величественную: внизу, как в тумане, расстилалась сизой пеленой подошва горы; далее тянулась безграничная степь, сливаясь с безоблачным небом. На этом пространстве я мог только разглядеть три знакомые точки — оставленные мною пикеты, из которых отдаленнейший отстоит отсюда примерно на 100 верст. Вправо предо мною причудливо раскинулся восхитительный хребет Алатау с своими снежными вершинами, от которых так и веяло прохладой ледника. Ниже снежной черты гора блестела розовыми и фиолетовыми полосами; еще ниже — зеленоватыми; самый же лес казался синими пятнами по скатам скал и по расселинам, рисовавшимся едва заметными черточками. Я опять забылся при созерцании этой величественной природы, пока не пробудили меня крики погонщиков, повторяемые эхом гранитных ущелий. Я вспомнил, что пора мне окончить мой путь, и расстался с горным видом как с человеком, которому сказал: «До свидания!», и тут же дал себе обещание непременно побывать на вершине Алатау.

Спуск с Кисикауса в долину Капальскую не крут; есть, правда, несколько неожиданных крутых и обрывистых поворотов, но лихие казаки миновали их благополучно. Здесь представилась мне картина чудесно свежей растительности, которая была тем пленительнее для моих глаз, что я уже отвык видеть даже травку, проехав от самой линии Иртыша более 600 верст бесплодною степью. Все было покрыто кругом самою яркою зеленью и разнородными цветами, красовавшимися в озимой траве и кустарниках, покрывавших южную покатость Кисикауса. Целые табуны лошадей с наслаждением щипали корм и отдыхали от трудов и изнурения после бесплодных степей, которые прошли с грузом.

Люди с веселыми лицами сидели группами у своих повозок; иные варили пищу, другие отдыхали. И мне хотелось, глядя на них, также сесть в их кружок и надолго остаться с ними в этом живописном и привольном месте; но моя тройка пустилась вскачь под горку; перед глазами моими промелькнуло много отдыхающих групп с их изнуренными лошадками и быками. Через час я спустился быстро с возвышенности Кисикауса по прекрасной дороге к шумной речке Биени, которая прыгала и пенилась, ворочая камни с ревом водопада. Ширина ее не более 10 сажень и брод ее не заливал осей; но брызги обдали нас, когда мы в нее спустились, и казалось, что сердитая река унесет нас. Привычные кони, фыркая, прыгали в пене сильной волны и быстро вынесли мой тарантас на другой берег. Весело приближался я к Теплоключенскому пикету, или Арасану, стоявшему белою точкой предо мною, верстах в трех. Справа и слева у берегов Биени расстилалась яркая зелень посевов пшеницы и проса; прямо до самых гор пестрела долина роскошною зеленью и цветами, и горы казались мне очень близки; в них ясно можно было рассмотреть сосновые рощи по скатам и веселые долины, казавшиеся мне прежде темными черточками.

— Далеко ли до гор? — спросил я казака.

— Верст 25, а то и все 30 будет, — отвечал он, оборотясь как бы для измерения пространства для гор.

Но вот и Арасан! Я подъехал к пикету мимо длинного строения купальни, окруженной множеством куч, сложенных из камней, — это старые могилы киргизов. Пикет такой же, как и прочие: дом с бойницами, разделенный воротами на две половины; двор с сараями, и все окопано рвом и насыпью. От пикета к купальне стоит около десятка юрт. Урядник встретил меня и провел к прекрасной приготовленной для меня юрте, в 20 шагах от купальни. Я распорядился устройством моего степного замка, а сам поспешил в купальню, которая разделена на две части — верхнюю и нижнюю; первая назначена для ванн приезжих, а вторая для солдат и простого народа, пользующихся на Арасане.

Когда вошел я в верхнее отделение, меня обдало теплыми парами серы; с помоста купальни я увидел прозрачный колодезь зеленоватого цвета в полторы квадратные сажени. Он дымился паром, но был так прозрачен, что всякая песчинка на дне его видна была как через чистое стекло, а камни, покрытые серным илом, были как бы на поверхности; из-под них жемчужными нитями прыгали пузырьки: одни исчезали на поверхности, другие своей чередой сменяли их и в свою очередь исчезали. Эта игра живой природы восхищала меня: мне казалось, что всякая струйка этой воды должна давать новую жизнь больному организму. Я попробовал воду: она на вкус пресна, довольно тепла и имеет запах серы уже тогда, когда ее проглотишь. Три ступеньки спускаются ко дну ключа, который глубиной почти в аршин. Температура воды 29 °Р. и показалась при первом прикосновении очень горяча, но потом эта теплота была так приятна, что мне не хотелось выйти из ванны. Я пробыл около часа в источнике, потом оделся тепло и пошел ходить как мог, даже принуждая себя по совету доктора, который сказал, что при купанье необходим моцион до испарины, и этим только можно выгнать ревматизм.

Прогулка моя на первый раз была недалека; я старался осмотреть местность Арасана. На север, в расстоянии версты, шумела речка Биен у подошвы голых гранитных гор Кизил-агач; к востоку и западу тянулась долина, пересекаемая искусственными арыками (канавками) для орошения полей, вырытыми еще за 200 с лишком лет калмыками; к северу долина повышалась постепенно до самой подошвы Алатау, тянувшегося живописной грядой с востока на запад и исчезавшего покатостию на горизонте. Около главного серного ключа есть еще несколько менее теплых колодезей и даже холодных, градусов в шесть. Из ключей этих чуть заметным протоком идет вода и питает на довольно крутой покатости болото, которое, понижаясь к р. Биени, незаметно исчезает, всасываясь в почву.

С отдыхами я прошелся до самой Биени и долго любовался ее пенистой волной, вслушивался в ее шум, который навевает раздумье о живой силе природы. Против меня на другом берегу высились гранитные скалы мертвой массой, а у ног кипела жизнь и пестрели цветы в яркой зелени; кое-где по берегу раскинулись кусты тальника и дикого шиповника. Все кругом дико и печально, как бы в ожидании человека-возделывателя; но давние могилы, разбросанные в разных местах, напоминают, что и здесь были люди и что жизнь их пронеслась, как неслась ветка на волне, за которой я следил в это мгновение. Мне стало грустно. Я пошел обратно к пикету; он был скрыт подъемом покатости, а виднелись мне лишь отдаленные снеговые вершины Алатау.

Возвратясь на пикет, я нашел мою юрту совершенно устроенною: на полу была белая кошма [войлок], которая не пропускала сырости. Подле кровати, наскоро составленной из двух досок на двух больших камнях, стоял столик и на нем кипящий самовар; с другой стороны стола — сундуки с моей поклажей, покрытые азиатским ковриком, представляли довольно удобный диван, а в углу юрты, у входа был вырыт погребок для провизии, прикрытый свежим дерном. На пороге радостно встретил меня Нептун, прекрасная курляндская собака. Все было в духе степной жизни, и я остался очень доволен. Солнце садилось, я поспешил взять ванну, после которой чай показался мне нектаром.

Замолкли песни и говор казаков у артельного котла выздоравливающих солдат. Мало-помалу все стихло, и я заснул под шум Биени, походивший на шум водопада. Не помню, что мне снилось на новоселье; но разбудил меня лай моего Нептуна, который ворчал и рвался из двери юрты. Я услышал шорох за дверью и лишь только встал, как мой Нептун бросился и отогнал нескольких овец, глупо столпившихся у моей юрты. На дворе чуть брезжил рассвет, долина была покрыта туманом. Вскоре зарумянился восток, петух пропел зарю с высоты моего тарантаса, на котором бесцеремонно разместилась вся куриная семья, и опять тишина ночи оглашаема была лишь ревом Биени.

С рассветом и сон мой улетел. Я расположился с порога моей юрты наблюдать восхождение солнца, обратясь к выходящим из мрака вершинам Алатау. Чудесная картина постепенно развертывалась, тень сбегала с покрытых туманом гор, и яркий пурпур вдруг обнял их так восхитительно, что душа просилась в этот чертог Божьей руки! Вместе с пробуждением дня проснулись и люди: казак погнал на пастьбу табун лошадей; их веселое ржание повторилось эхом; два больные солдата идут, опираясь на костыли, в купальню. Пора и мне погрузиться в целительный Арасан. Источник дымил и пенился пузырьками, взбегающими на прозрачную поверхность; я погрузился в него и чуть не вскрикнул, так горяча показалась мне вода в нем, вероятно, от разности температуры ее с утренним воздухом.

Через полтора часа я пошел гулять в противуположную сторону вчерашней моей прогулки, т. е. прямо к горам Алатау, столько пленявшим меня. Утро было ясное и теплое, но солнце еще не палило. Я миновал несколько десятков каменных бугров-могил и нашел степь уже выжженною южным солнцем. Пересохший ковыль не шевелился среди тишины и как бы замер до будущей весны. Только вылетавшие беспрестанно у меня из-под ног жаворонки, трепеща в воздухе, пели ту радостную трель, которая напоминает весну и заставляет взглянуть на голубое небо с особенным наслажденьем в сердце.

Есть минуты, когда отрадно одиноко беседовать с природой, наблюдать каждую травку, каждый цветок, каждый камушек и мечтать, глядя с наслаждением в даль даже не живописной окрестности; но тут же является и желание высказать кому-нибудь свои ощущения, и невольно вспомнишь о близких сердцу людях и улетишь воображением за несколько тысяч верст. Эти воспоминания о днях, проведенных среди родной семьи, навеяли на меня грустное чувство, а между тем солнце жгло, каменистая почва раскалилась, и физическое утомление соединилось с душевным. Я сел отдохнуть на гранитном утесе. Все кругом было тихо, только печальный крик журавлей в поднебесье раздался на несколько мгновений и замер в тиши.

Куда полетели эти перелетные птицы, не на мою ли родину? Я позавидовал их быстрому полету и далеко следил их вереницу, пока она не исчезла в воздухе, как исчезает пролетевшая паутина. Я вышел из минутной мечтательности моей и пошел обратно к пикету. В юрте ожидал меня обед: суп из каменных рябчиков, жаркое — те же рябчики, и компот из алибухары, урюка и кишмыша, произведений Бухары, которые здесь чрезвычайно дешевы. Все это приготовлено было рукой нового повара — денщика моего; аппетит был лучшей приправой моего обеда, и я остался очень доволен степной моей кухней.

Время мое распределено было на четыре довольно продолжительные прогулки. Разнообразить эти прогулки было для меня довольно трудно, потому что я еще не мог много ходить, а перед вечером ездил верхом, когда в состоянии был сесть на лошадь. Сначала провожал меня урядник, который по-своему описывал мне красоты здешнего края, а главное — указывал мне местность, пока я сам не ознакомился с нею. В первую поездку я был на остатках калмыцкой крепости, заметной еще по пологому рву и насыпи у реки Биени, верстах в трех от пикета. Теперь казаки косили там сено.

Предание говорит, что здесь было последнее кровавое побоище киргиз с калмыками, после которого калмыки откочевали навсегда с этих мест. Потом мы проехали пашнями, которые поразили меня своим плодородием на каменистой почве: кругом их была сожженная трава, а они высились густою зеленью, орошаемые арыками (канавками), проведенными из Биени. Пшеница и просо родят здесь сам-сто; если урожай наполовину бывает (т. е. сам-50), то это считают неурожаем. Здешние казаки, еще не привыкшие к хлебопашеству, не ценят такого богатства и лениво занимаются своими пашнями, между тем как четверть ржаной муки стоит на Капале 7 и 8 руб. сер.

Часто я гулял вверх по берегу Биени; я любил неумолкаемый ее говор, ее крутые неожиданные повороты и причудливые прибрежья. Часто случалось спускаться мне к самому руслу ее, чтобы напиться ее прохладной струи, и тогда любовался я цветными камешками, полированными ее могучей волной. Между галькой я старался найти белый кварц — признак месторождения золота; но порода камней попадалась мне гранитная, так что наглядные мои изыскания были напрасны. В это лето горный офицер с партиею делал первые поиски в хребте Алатау, и в горах, прилегающих к нашей степи, не нашлось признаков золотых месторождений; а слышно от киргиз, что покатость к Китаю обильна ими, но разработкою их там не занимаются.

Кроме необходимого мне моциона и развлечений, я находил удовольствие в моих прогулках верхом и начал ценить тощих, некрасивых киргизских лошадок. Нет такого подъема и такого спуска в горах, который бы испугал киргизскую лошадь: по самой неровной местности, где нельзя думать ехать рысцой на нашей лошади, смело скачешь на киргизской, отдав повода. Она несется через рытвины и овраги как серна, не спотыкаясь и не задерживая бега, по инстинкту и привычке; без малейшей остановки перескакивает канавки в аршин и более шириной. Лето было постоянно жаркое в две недели моего здешнего пребывания; к концу июня степь была уже сожжена и снова зазеленела после дождя, продолжавшегося не более нескольких часов.

Я всегда радуюсь, когда завижу тучку над снежной вершиной Алатау и услышу отдаленные перекаты грома; тучка быстро разрастается, застилает весь горизонт, и ливень орошает утомленную жаром долину; но лишь проглянуло солнце — и снова все сухо; почва здешняя как губка всасывает влагу, и через полчаса нет и следов проливного дождя.



ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: .Джунгарское ханство, .Семиреченская область, 1851-1875, Арасан/Арасанский/Теплоключенский, Арганаты/Арганатинский, Карасуйский, Копал/Капал, Лепсинск/Чубар-Агач/Лепсинская/Лепси, Сергиополь/Аягуз/Мамырсу, города/укрепления, казахи, казачество, медицина/санитария/здоровье, природа/флора и фауна/охота, татары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments